Когда вся эта строевая подготовка, беготня, стрельба и прочие бессмысленные занятия закончились, снял солдатскую форму, недельку покуролесил на всю катушку, пока не почуял – тянет. Тянет обратно к кисточкам.

Николай напряженно скользит взглядом по газетным полосам. Наверно, хочет найти еще что-то ужасное и тревожное. Тем временем замечаю в углу комнаты стопку старых газет. Спускаюсь с лестницы и беру одну. «Утро», пару недель назад. Раскрыв газету, замечаю статью о солнечных пятнах.

– «В Ницце, на берегу Средиземного моря, известный французский астроном Фор в своей обсерватории открыл новые пятна на солнце, и он утверждает, что во время усиления солнечной активно стирастет число самоубийств, поскольку солнечные пятна ухудшают самочувствие человека, в особенности повышая эмоциональную зависимость. Выросло и число убийств, и количество катастроф. В этом году увеличение размеров солнечных пятен было самым сильным за последние семьдесят лет наблюдений, и теперь некоторые из них в пятнадцать раз превышают размер земного шара. Ученый прогнозирует, что начавшееся сейчас нарастание солнечной активности достигнет своей кульминации в 1940 году». На одном дыхании прочитав заметку, я смотрю на Колю, – на одном дыхании прочитав заметку, я смотрю на Колю.

– Ну, вот! Еще и пятна на солнце… такое чувство, что в воздухе висит что-то нехорошее.

– По-твоему, солнце виновато?

– Ну, солнце – не солнце, а без солнца-то куда? И все-таки, будь люди умнее и… как бы это сказать… в душе своей спокойнее, тогда и смогли бы сопротивляться влиянию этих пятен.

– Думаешь, легко с такими гигантами бороться?

– Наверно, нет. Но надо бы.

– Ты бы смог?

– Не знаю…

Смотрю в ведро, вода стала белой и густой. Нужно поменять. Коля складывает газеты, снова готовя нам обоим шапочки. По крайней мере, с потолком до вечера нужно закончить.

С того самого дня, как немцы вошли в Польшу с одной стороны, а русские – с другой, беспокойство Коли, как заразная болезнь, передалось и мне. Пытаюсь сопротивляться, всеми силами души выталкиваю дурные мысли и предчувствия на задворки сознания, но по-настоящему не могу с ними справиться. На мои робкие возражения, что вождь объявил Латвию нейтральным государством и что мы вообще теперь никого не интересуем и никому не нужны, Николай грустно усмехается: «Вот увидишь, как не интересуем…»

Неприятно, конечно, но повсюду слышны вопросы, полные тревоги. Докатится ли до нас европейская неразбериха? Что теперь будет? А, что будет, то и будет, не вижу большого смысла плутать в политическом тумане, но разве с Колей можно жить спокойно? Ничего подобного, прочитав какую-то заметку, он опять начинает действовать мне на нервы. Да забросил бы эти газеты и полистал какой-нибудь роман! Приходит в голову мысль: дать название его умственному состоянию – лихорадка политического неведения. А что мама и Вольфганг думают? Они пока уклоняются от ответов и говорят только на бытовые темы, как будто им дела нет до всего остального мира. Интересно, а что бы сказал мой настоящий отец, если бы он был жив?

Своего папу я не помню, он ушел в стрелки почти сразу после моего рождения и пропал. Ни слуху, ни духу. Два раза приходили извещения о его смерти, и были они весьма противоречивыми. В 1918 году маме сообщили, что пулеметчик Латышской стрелковой дивизии П. Биркенс был ранен и погиб, утонув в Волге, а еще через два года пришла бумага, что в связного той самой дивизии Петериса Биркенса попал артиллерийский снаряд. Ничего не осталось, похоронен на месте.

Маме такая двусмысленность не понравилась, и она сделала свой вывод: муж подался в стрелки, потому что воевать легче, чем содержать семью, а потом нашел себе русскую бабу и, не желая возвращаться домой, начал морочить голову фальшивыми известиями о своей смерти. Мама не стеснялась во весь голос излагать свою версию, и ее нимало не смущало, что у меня, совсем мальчишки, сердце болело от таких речей про моего отца. У других парней павшие на войне отцы почитались за героев, так пусть и мой таким будет. Когда пошел в школу, одноклассникам сказал, что мой отец, в отличие от других, еще больший герой, поскольку на войне погиб два раза. В ответ я услышал хохот. В тот раз от унижения на глаза навернулись слезы, но с годами все утихло. Кто умер – тот умер, что тут скажешь.

Моя мама – очень красивая женщина. Если судить по взглядам мужчин, что засматриваются на нее, привлекательности не утратила и по сей день. В юности, конечно, она была еще красивее, но так бывает со всеми матерями.

Сколько помню, после того, как отец пропал, мама не кинулась на поиски другого мужа. Она молча занималась книгами в библиотеке, пока однажды в библиотеку не заглянул немец по фамилии Венгер. Точнее говоря, балтийский немец. С корнями в Латвии, но без родных. Каждый второй день приходил за чтивом. Как человек может так быстро читать? Мама не удивлялась, она поняла. Предложения руки и сердца долго ждать не пришлось, несколько приглашений в кино, в оперу и на выставки картин, и… Господин Венгер оказался культурным, обходительным, и мама, долго не раздумывая, вышла замуж во второй раз. Да и какая радость – вдовствовать. Порою, наблюдая, как мама и Вольфганг заботятся друг о друге, я чувствовал почти что зависть. Ведь мои-то собственные отношения с юными дамами всегда заканчивались полным провалом.