Раз… он прожигает во мне дыру, вынуждая непроизвольно ёжиться так, словно я нашкодившая школьница. Изо всех сил сопротивляюсь желанию уменьшиться в размерах, стать незаметной и сильнее расправляю плечи. Мы оба неправы и должны сделать пять шагов навстречу друг к другу. Свои я уже сделала, так что упрямо стою на месте с чувством собственного достоинства.

Два… он склоняет голову набок и скользит по мне проникновенным взглядом. Сдерживаю порыв закутаться в шерстяное пальто плотнее, стыдливо скрывая от внимательных глаз свой «домашний вид»: велюровый спортивный костюм цвета бордо.

Три… он задерживается на прижатой к моей груди бутылке и левая стрельчатая бровь изгибается в немом вопросе. А что удивляться? В нашем случае, для открытого разговора необходимо подгореть кровь и развязать язык. Впрочем, для первого вино не обязательный атрибут. Не знаю как у него, а по моим венам струится что-то нечеловечески горячее, иначе не объяснишь вспотевшие ладошки и жар, обдающий щеки и область груди.

Четыре… цепкий взгляд полирует ложбинку на шее и, кажется, замечает как тяжело я сглатываю. На его лице тенью мелькает эмоция… так быстро, что я улавливаю лишь ее шлейф, и это что-то похожее на… сожаление?

Пять… он в два шага преодолевает, разделяющее нас расстояние, возвышаясь надо мной двухметровой горой. Загораживает собой тусклое сияние месяца, погружая нас обоих в тень. Бережно приподнимает мой подбородок пальцем, заглядывая в глаза. На его шее быстро бьется жилка, разоблачая напускное спокойствие. Проводит по щеке большим пальцем, умостив мое лицо в широкой горячей ладони, возобновляя приступы мелкой дрожи по всему телу. До побеления пальцев сжимаю гладкое стекло в руках, унимая вибрирующие волны, норовящие вскрыть все мои карты раньше времени.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, — низкий бархатный голос приятно обволакивает, на миг вынуждая забыть о стойкости и женской врожденной гордости. Усиливает трепетное желание уткнуться в его грудь, спрятаться от всех и вся за крепкими объятиями, снова и снова вдыхать, ставший родным аромат духов. Перечеркнуть все, что было до и забыть, выкинуть из головы. Начать сначала. Но, возможно ли это?

— Вообще-то, это двор моего дома, могу и без особого повода выйти — сложила губы в полуулыбке, перекатываясь с пятки на носок, — а вот что здесь делаешь ты, хороший вопрос.

Он хмыкнул, отчасти принимая поражение, но недолго думая выдал:

— И часто ты выпиваешь в одиночку во дворе СВОЕГО дома, без повода, да ещё и ночью? — старательно скрывает, рвущуюся наружу улыбку, придавая себе максимально серьёзный вид.

— По пятницам, — для убедительности киваю головой.

Он смотрит на наручные часы и иронично приподнимает брови:

— Но сегодня среда… уже как пятнадцать минут.

— Ох, — театрально выдохнула, прикрывая слегка округлившийся рот кончиками пальцев, — ошибочка вышла. Как неудобно. Ну что ж, раз сегодня не пятница, тогда я, пожалуй, вернусь домой, — приподняла указательный палец вверх и поучительно потрясла им.

— Никуда ты не пойдёшь, — прорычал он и в мгновение ока подхватил меня на руки.

Это становится традицией. Чертовски приятной, надо заметить. Он усадил меня на переднее сидение и, немного поразмыслив, пристегнул. Этот жест мне показался довольно милыми: неужели боится что сбегу?

Пока Тариэл обходил машину и занимал водительское место, я лихорадочно подбирала нужные слова, не представляя с чего начать. Он одарил меня пытливым взглядом и завёл двигатель.

— Постой, куда ты? — в мои планы никак не входили ночные катания.

– В твоих руках «Киндзмараули», хочешь сказать, что желаешь испить напиток богов прямо из горла? — даже бровью не повел, пропуская мимо ушей мое возмущение.

— Как ты догадался? — пользуясь его отвлеченностью на дорогу, украдкой разглядывала волевой профиль. Ничего не изменилось, все та же мужественная красота, лишь темнеющая щетина выступает больше, чем обычно. Но ему это очень к лицу.

Он хохотнул, покачивая головой.

— Аделина, — мое имя из его уст, да ещё и низким густым баритоном, вызывало мелкое покалывание электрическим разрядом вдоль позвоночника, — я — грузин. Разве могу позволить себе не узнать «Киндзмараули»?

А я гадала, что за незнакомый язык. Присмотрелась к нему внимательнее.

— Не похож ты на грузина, — подумала я, а оказалось, что ляпнула вслух. Ой.

Тариэл мельком взглянул на меня и добродушно улыбнулся. Ну как он может быть плохим, неправильным человеком?

— Все просто: моя мама была русской.

Сердце замерло от того, с какой нежностью, с каким трепетом он проговорил эту коротенькую фразу. А слово «мама», будто пропел.

Горло сдавило от нахлынувших эмоций, часто-часто заморгала, сбивая просящиеся наружу слёзы.