– Начинаю понимать, – задумчиво протянул Рукоблудский, – ваша больная совесть требует обрушить возмездие на вас же. А что, преступника нашли?

– Нет, и следователь сказал: шансов мало.

– Я так смыслю, уважаемый, что вы, образно говоря, уже учинили суд над собой. Вы сами себе и прокурором, и грозным судьей стали, а теперь и палачом хотите стать. Только вот адвокат из вас не получился. Ко мне за этим и пришли, за адвокатом, то есть. Так ведь? Ну, не молчите, вижу, что так. А что, уважаемый, уж не покончить ли вам, и в самом деле, с собой?

– Не понимаю вас, – испуганно произнес Громов, – ведь вы врач, и я надеялся…

– А чего тут понимать, гражданин Громов, надо признать, да, – вы подлец, и вы виноваты в гибели вашей жены и дочери.

– Я полагал, я надеялся…

В волнении Громов вскочил.

– Да успокойтесь вы, – примирительно сказал Рукоблудский, – и сядьте. Шучу я, конечно шучу. Вот странность человеческого характера: ведь я всего-навсего вслух повторил то, о чем вы сами две недели каждый день думали, ваши мысли озвучил, а вы уж и обиделись. Адвоката пришли искать, адвоката.

Громов удрученно молчал.

– А скажите, любезный, вы, наверное, и о том свете в эти дни думали, коли так мечтали туда попасть? Расскажите мне, что это вы такое о нем думали?

Громов с удивлением взглянул на Рукоблудского, но после недолгой паузы проговорил:

– Да, думал, мои мысли были такие: на том свете встретить хочу Любушку мою милую и доченьку, к ногам их припасть и прощение вымолить, а там можно и в ад идти. А если нет на том свете ничего, то мне на этом тем более делать нечего.

– А не смущает ли вас следующий аспект, – развязно заметил Рукоблудский, – ведь самоубийцы самые грешники и есть, их даже на кладбище со всеми не хоронят, а души их прямиком в ад отправляются на вечные муки, без всяких там ваших легкомысленных отлучек на свидания.

– Думал и об этом, – согласно кивнул Громов.

От восторга Рукоблудский чуть не подпрыгнул на своем стуле. Губы его растянулись в широкой улыбке.

– Неужели!? Да у вас прямо теория какая-то уже выработалась!

– Я об этом плохо знаю, я по совести сужу.

– Ого, это похвально. Только не надо, как это говорится в нашей атеистической литературе, переносить законы банальной логики на религиозный иррационализм. Вы давеча меня попросту доктором назвали. Я это ценю, – когда доктором зовут, значит доверяют. Я вам помогу, милейший, только помогу не совсем так, как вы от меня этого ожидаете. Будьте внимательны, ибо сейчас мы подходим к самой сердцевине нашего разговора. И попытайтесь понять, что все, что я сейчас сообщу вам, в наивысшей степени серьезно и не имеет никакого оттенка розыгрыша. Я представляю некие силы, некую организацию, весьма влиятельную и могущественную. Мы можем многое. Но, как и в любой организации, у нас есть свои недостатки и слабости. И главная наша слабость в нашей высокой духовности и недостаточной материальности, оторванности от реального мира. Вы только не подумайте, что мы – это какие-то там поэты, витающие в эмпиреях. Когда я сказал, что мы недостаточно материальны и оторваны от реальности, я никаких образных сравнений не использовал. Мы в прямом смысле не материальны, мы – духи. И обладаем всеми духовными атрибутами: памятью, волей, рассудком, эмоциями и тому подобными вещами. Но, увы, у нас, к сожалению, нет тел, и это в величайшей степени нас не устраивает. Вы, как существо, избалованное наличием тела и представить себе не можете, как прекрасно, как сладостно иметь свое тело! Какая в нем открывается бездна наслаждений и удовольствий, недоступных для бестелесного существа! Все то, к чему вы привыкли, что считаете обыденным и само собой разумеющимся, все, к чему все вы относитесь столь легкомысленно и даже попросту не замечаете, все это служит предметом нашего тайного вожделения и зависти. Мое предложение просто: вы уступаете нам свое тело, здесь и прямо сейчас, в обмен на это то, что понимаете вы под словом ад, полностью прекращает какие бы то ни было притязания на вашу душу.

Громов молчал и дико глядел на выписывающие невероятные кренделя губы Рукоблудского, живущие какой-то отдельной от лица жизнью. Да и что мог понять и ответить на подобное предложение убитый горем человек. В душе его царил полнейший хаос. Очевидно, Рукоблудский и сам прекрасно осознавал это, поэтому ждать ответа от своего собеседника не стал и с еще большим накалом в голосе продолжил плести какой-то несусветный и ни с чем не сообразный вздор:

– Конечно, чтобы согласиться на подобное предложение, необходимо изрядное мужество. Я понимаю: разносторонние связи с миром и честолюбивые мечты. Но ваши связи порваны и возврата к былому нет. То, что вы натворили дел, вы уже и сами осознали, иначе к психиатру бы не пришли. Дорога туда, где сейчас находятся души ваших близких, для вас закрыта. Поймите, вас ждет ад. Но если вы окажете нашей организации вышеназванную услугу, ни о каком аде речь не пойдет. Понимаете?

Громов не понимал. Нелепая, чудовищная информация не укладывалась ни в одну из мозговых извилин и откровенно не лезла в голову.

– Я же не прошу вечную, бессмертную душу, – даже с какой-то обидой захныкал Рукоблудский, – я только тело ваше прошу. Вот видите, мне же один индивидуум уже уступил свое, – и Рукоблудский хлопнул себя по лацканам пиджака. Оно и понятно: за душой стоит вечность, а за плотью всего лишь краткое мгновение земной жизни.

– Вы или сумасшедший или, или … черт! – выпалил Громов.

– Хе-хе-хе, – заблеял Рукоблудский, рот его сполз куда-то на бок к самому уху, – насмешили: «сумасшедший психиатр». А что касается черта, то, конечно, мы не черти. Так, выражаясь по военному, первый фронтовой эшелон, дети тени, я бы сказал утренней зари.

– Вы мне омерзительны, Рукоблудский, – проговорил Громов, – прощайте!

–До свидания, – осклабился Рукоблудский, – надеюсь, до скорого.

Громов шагнул к двери, но остановился и бросил через плечо:

– Вам уборка нужна, воняет здесь чем-то!