Снова последовал кивок. Собравшись с силами, Елена выдавила:

— Удаление злокач… злой опухоли как бы командует отросткам. Заставляет их разрастаться с утроенной силой. Я не смогла удалить все. Оставшееся рванет во все стороны, пожирая мышцы и органы. Прежде он мог бы жить годы, теперь умрет, думаю, еще до конца года.

Она дернула шеей, нервно сглотнула, будто комок в горле душил, не давая говорить.

— Я ошиблась! Я думала, мне теперь все по плечу, любые операции! Там, где ваши университетские пасуют, я справляюсь! А тут… здесь… я его убила…

Остаток фразы утонул в мучительном вздохе. Елену снова накрыло воспоминаниями. Эйфория после удачных экспериментов с Дессоль и сверхудачной операции на комитской ноге. Ощущение, что теперь она — чудесный доктор, сияющий в блеске совершенства, оставивший далеко за спиной жалкую, косную горе-медицину Ойкумены. Абсолютная уверенность, что так-то женщина оперировать не хочет и не стремится, но стоит по необходимости взять ланцет — и чудо исцеления неизбежно. Залихватский кураж, с которым она вырезала опухоль, будучи абсолютно уверенной, что и сейчас диагноз точен, рука тверда, знания непревзойденны. А затем шокирующий удар. Внезапное — прямо посреди дороги — осознание содеянного. И ужасающее понимание: нет, она не чудесный доктор, и ее залихватский кураж привел к гибели пациента.

Елена совершенно, ни капельки не жалела кулацкую морду, которая со сволочной семейкой наверняка свела бы девчонку в могилу. Но такое низвержение с высот тщеславия оказалось очень болезненно. Впрочем, удар по самолюбию женщина пережила бы, гораздо хуже было иное — когда здоровье патриарха начнет обваливаться, скорее всего, родичам хватит ума провести параллель. А дальше такую же умственную операцию с той же легкостью повторит суд. Хорошо, если горе-лекарь куда-нибудь денется из города к тому времени. А если нет? К тому же она показала цеховую грамоту, если имя запомнят, пользоваться документом дальше станет совсем уж опасно.

Не к месту и не к добру вспомнилась любимая шутка Деда: «У доброго доктора Айболита был злобный брат-близнец доктор Ойподох»

Ульпиан вздохнул, сделал пару глотков из кувшинчика. Целебный отвар успел остыть и неприятно горчил. Адвокат зажевал ватрушкой, встал, подтянув широкие рукава, прошелся вдоль стены с тремя узкими окнами.

— Что же, — сказал мэтр. — Дело непростое, должен заметить. С одной стороны, за вред, причиненный недобросовестным лечением, лекарь отвечает как за преступление, облеченное в умысел. А я все равно, что свидетель, очевидец добровольного признания, к тому же свидетель доверенный, чье слово имеет куда больший вес, нежели у простого человека.

Елена тяжело сглотнула, опять начала тереть глаза, уставившись сверху вниз на мэтра.

— С другой же стороны, — продолжил рассуждения адвокат, меряя шагами стену и потирая зябнущие ладони. — Момент преступления не случился. И неизвестно, воспоследует ли когда-либо. Страница неведомой старой книги, коя была прочитана в далеком детстве, не есть прочная основа для умозаключений. Таким образом, клаузула сего повествования следующая. Мы имеем признание в опасении наступления неблагоприятных последствий, кои не были предусмотрены и умышлены при совершении неких действий, направленных исключительно ради причинения блага.

Выговорив это на одном дыхании, Ульпиан сделал остановку, чтобы глотнуть еще целебного напитка. Елена потерла красный распухший нос, пытаясь разложить в голове и осознать монструозную конструкцию.

— И можно ли это считать признанием в обычном понимании? — со значением поднял вверх указательный палец мэтр. — Ведь нет ни последствий, ни умысла, ни разоблачения сторонним обвинителем.

— Опасная неосторожность? — робко предположила Елена и закрыла рот с такой резкостью, что едва не прикусила язык.

Ульпиан посмотрел на нее, а затем плечи юриста вдруг поникли, а взгляд — живой, полный огня профессионального интереса — поблек.

— Кого я обманываю, — пробормотал юрист. — Кого?.. И к чему все это?..

Он повернулся спиной к Елене и уставился в стену, будто мог видеть сквозь кирпичи, а также ночную тьму. Затем вымолвил, глухо, не оборачиваясь:

— Знаешь, давным-давно я начал изучать право, потому что видел в нем великого уравнителя. Богат ты или беден, знатен или убог, все равны перед Его Величеством Законом. Правосудие для каждого. Справедливость для всех, так я видел свое призвание. Пусть строгая, пусть зачастую суровая, но справедливость. К этому я стремился… и в общем получалось. Но в результате…

Он вздохнул, поежился, хотя мантия Ульпиана была подбита теплым мехом, а камин источал жар.

— Я могу быть и дальше прямым, словно копье. Тогда скажут, что я жил как юстициарий Старой Империи, презирающий гнев мирских владык, верный лишь Партидам. Потому что императоры и короли преходящи, но закон — вечен. Когда-нибудь скажут. Может быть… В этом случае безусловно я должен сообщить о твоем проступке и озаботиться рассмотрением дела, а также наказанием по справедливости.

Елена склонила голову, лихорадочно соображая, пытаясь разогнать пелену отчаяния. Не такого ждала она от работодателя и юриста! Если начнется расследование, ее грамота будет рассмотрена под лупой, всплывут несообразности жонглирования именами, Барон Лекюйе наверняка открестится… Все станет еще хуже нынешнего. Но с другой стороны, если рассудить, не глупостью ли это было — явиться к правоведу и рассказывать ему об отложенном убийстве пациента?