Перед воротами располагался вынесенный за стены города сторожевой и таможенный пункт — обширная площадка в виде неровного круга или кривого многоугольника, выложенного кирпичом. Здесь же торчала пара каменных плит под козырьками для защиты от дождя — что-то вроде доски объявлений. Гладкая поверхность камня скрывалась под наслоениями бумаг, грамот и всевозможных писулек. Их внимательно читали, пересказывали содержание неграмотным, никто не пытался стащить халявную и дорогую бумагу. Рядом, забравшись на сооружение вроде кирпичной колонны высотой по грудь, орал что-то неразборчивое глашатай. Он походил на слугу из хорошего дома, возможно даже не купца какого-нибудь, а человека благородного, с положением. Кричала уже сорвал голос и теперь скорее неразборчиво сипел, нежели вещал, однако по-прежнему старался от всей души.

Компания миновала площадку без досмотра и каких-либо эксцессов, Стражники — типичные, то есть в меру задерганные, снаряженные по остаточному принципу — лишь посмотрели на пажа в цветах Блохта и проводили всю группу взглядами, полными затаенной неприязни. Глашатай, тем временем, глотнул из бурдюка, стал орать более громко и разборчиво. Он объявлял грядущие торжества и свадьбу некоего Хагторпа цин Бонифазо, кавалера и лучника графского тела, с некой Дженевер цин Пулли, дочерью своего отца, кавалера и фрельса. Обещались раздача милостыни, бросание в народ хлебов и мяса, а также угощение вином.

Стены оказались толстыми, проезд в город напоминал короткий, но мрачный тоннель. Над головами чернели балки надвратных галерей, предназначенных для обстрела, закидыванию камнями, а также обливания всякой дрянью тех, кому удалось прорваться за ворота. Подковы глухо звенели по камням.

Когда всадники углубились в тень, Елена задумалась и вдруг ее как током ударило. Женщина попробовала тормознуть лошадь, не справилась, так что флегматичное животное лишь дернуло ушами и негромко заржало, топая дальше с размеренностью заводной игрушки. Елена крутанулась в седле, махнула рукой, стараясь привлечь внимание Марьядека. Тот заметил, хлопнул по крупу своего коня, подгоняя вперед. Хоть мужчина и был горцем, которые заслуженно считались худшими в Ойкумене наездниками, с конем он управлялся куда ловчее лекарки.

— Чего? — без особого пиетета и вступление поинтересовался Марьядек, поравнявшись с Еленой.

— Тот фрельс, — тоже не стала тратить время женщина. — У которого ты со стрелой в ноге лежал.

— Ну?

— Как его звали?

Марьядек скорчил неприязненную физиономию, всем видом демонстрируя, что вопрос не по интересу, не к месту и вообще. Однако сморщился, добросовестно пытаясь вспомнить. Зашевелил губами, прищурил один глаз, широко раскрыв другой и глядя сквозь Елену. Наконец припомнил и ответил.

— Спасибо, — еще больше помрачнела рыжая.

Марьядек ограничился кивком, дескать, принял благодарность. Направил коня дальше. Елена опять сгорбилась в седле, глядя меж ушей ездовой скотинки, чувствуя, что день окончательно испортился, во всех отношениях. На душе было мерзко и как-то грязно.

Следовало признать, внутри городских стен Пайт-Сокхайлхей действительно казался более приличным, нежели снаружи. И сильно, прямо очень сильно отличался от Мильвесса. Сердце Империи носило печать старого мира — хоть и полустертый, но все же образ прежнего полета могущественной державы. Улицы там были широкими, постройки обширными, при домах часто встречались садики и даже маленькие парки. А королевская столица больше напоминала фабричную застройку, только без фабрик. Дома стояли очень плотно и стремились вверх, как птичьи гнезда, которые громоздятся с каждым годом одно над другим. Домовые стены казались слепыми из-за редких узеньких окошек — их количество и ширина облагались отдельным налогом. Частым гребнем торчали так называемые «спальные башни» — квадратные в сечении многоуровневые ночлежки высотой пять, а то и шесть этажей, каждый из которых, если верить Грималю, был занят нарами в три уровня. Пайт казался не столько городом, сколько массивом сплошного камня, в котором шахтеры пробили ходы-ущелья. Город словно покрасили выдержанной кровью, такое впечатление возникало от обилия строительного песчаника, кирпичей и дешевой черепицы.

А еще в нем все кричало о насилии.

Ойкумена была сословным обществом, где само себе человек ничего не значил. Семья, цех, улица, община, церковный приход — вот, что имело важность. Кто тебя знает, кто за тебя заступится — эти вопросы определяли жизнь, а зачастую и смерть, поэтому внешний вид обязан был сразу и четко маркировать владельца. К этому Елена давно привыкла, также как и к нездоровому интересу, который вызывала у других. Но в Пайте рядовая идентификация оказалась возведена в какой-то невероятный абсолют. Гербы, цеховые эмблемы, многочисленные значки, показывающие, кто кому платит за «крышу» — все было выставлено демонстративно, напоказ, так, чтобы даже слепой не обманулся. Если краска, то широченными мазками, невзирая на цену. Если деревянная бляха, то размером с кулачный щит. Кое-кто даже носил за спиной флажки на манер японских самураев, обозначая себя как слугу конкретного дома или гильдии.

И оружие. Много оружия, опять же выставленного напоказ. В том же Мильвессе или обычном городе можно было нарваться, по меньшей мере, на штраф хотя бы за открытое ношение меча, поскольку это господское оружие, а черни хватит и ножей. Да, разумеется, иной нож мог быть побольше иного меча, но правила есть правила. Однако на улицах Пайта не стеснялись надевать кольчуги поверх рубашек и открыто носить протазаны, а то и арбалеты (!). В общем, описание мэтра Ульпиана с каждым шагом обретало все больше подтверждений и детальных мазков. Процессия углублялась в каменные джунгли, теперь паж Блохта возглавлял компанию, направляя к неведомой цели, надо полагать, загадочному дому с назначенным постоем. День повернул к закату, и кавалькада начала убывать, теряя людей.

Первым отвалился со своей небольшой свитой правовед. Он распрощался с попутчиками не то, чтобы сухо… скорее чуть нервически, мысли юриста определенно были посвящены иным заботам. На прощание Ульпиан коротко проинструктировал Елену, как найти его дом и приказал явиться послезавтра… если писец не передумает. Увы, женщина с планировкой королевской столицы знакома не была, потому не знала какой выбор сделал юрист — в пользу короля или известных коммерсантов. Однако не сомневалась, что быстро узнает.