Так или иначе, но он пришёл. И как смотрел! В самую душу проникал и всё там выворачивал.

В любом случае, мечтать и гадать можно о чём угодно, но я же не наивная дурочка, чтобы надеяться, что он теперь отменит свою свадьбу. Хотя, наверное, даже хуже, чем наивная, раз снова впустила его в свою жизнь. Я же потом мучиться буду без него. Я же с ума сойду, когда он женится. Ну а с другой стороны, как я могла его не впустить? Это же Эш. Мой и не мой…

Как я смогла вытерпеть ту ужасную пятницу в ресторане — сама поражаюсь, а потом ещё и продержаться три таких же кошмарных, мучительных дня. Хотя «продержаться» — это слишком громко сказано. На самом деле все выходные я сидела в этой неприютной норе, и выла, глотая слёзы. А ночами, когда выть нельзя, лежала ничком на этом самом диване, вцепившись зубами в подушку, и задыхалась от невыносимой боли. И ни минуты не спала.

В понедельник же, по-моему, пару-тройку раз… даже не уснула, а как-то просто выпала из реальности на час, полтора. Потом приехала, не поленилась Ада — забеспокоилась, что снова не хожу в институт.

— Я пыталась договориться! — причитала Ада. Она всегда забавно делала брови домиком, когда о чём-то сожалела. — Но Каплунов ни в какую. Сказал, что ты можешь к нему больше даже не подходить. Он, мол, тебя и слушать не станет, но я думаю, что старик просто сейчас очень сердит. Отойдёт и попозже… Ну, не академ же, в самом деле, из-за этого ненормального брать!

Я слушала Аду вполуха. Кивала, даже что-то отвечала, особо не вдумываясь. Каплунов, экзамен, институт — всё это стало глубоко безразлично. Ада бы меня не поняла. Она наверняка думала, что я сидела такая пришибленная из-за этого старого самодура. Для неё учёба — это всё, единственная в жизни цель. Да что там цель — вся жизнь. Собственно, на этой почве мы изначально и сошлись. Я тоже поначалу училась с горячим энтузиазмом, но после смерти отца изрядно поубавила рвение — работа съедала слишком много времени и сил.

— Может, ещё раз в деканат сходить? Или даже к ректору? Одно дело, если б ты и по другим предметам отставала…

Ада пила на кухне чай с крекерами и воинственно рассуждала, как совладать с зарвавшимся профессором. Я за компанию тоже выпила кружку чая с крекером — первый раз за три дня хоть что-то смогла проглотить съестное. И хотя мне её общество было в тягость, потому что приходилось напрягаться из последних сил, чтобы казаться более-менее нормальной, умом-то я понимала — всё-таки хорошо, что Ада пришла. С ней я хотя бы отвлеклась, пусть и ненадолго. Ведь я уже едва на стены не лезла от отчаяния.

А во вторник была смена в ресторане. И хорошо — лишь бы не сидеть в этой конуре в одиночестве. Там хочешь — не хочешь, а надо собраться и как-то функционировать. Долг вон выплачивать. Про долг я почему-то до сих пор думала как-то отстранённо, понимая, какое это неподъёмное ярмо, но совершенно не воспринимая, что оно на мне.

Отработалось нормально — в суете, в беспрерывной беготне едва хватало времени и сил, чтобы вспоминать о своём. И Харлов, что странно, ко мне особо не цеплялся, хотя я думала, что после жалобы того неимоверно важного гостя он меня попросту сживёт. К тому же было к чему цепляться — выглядела я далеко не лучшим образом. Ещё бы столько не спать и столько выплакать.

Компания одна засиделась после закрытия, и пришлось немного задержаться. Но с другой стороны — я и не рвалась домой. Наоборот, страшилась снова остаться один на один со своими переживаниями. Тогда ведь я и помыслить не могла, что там, во дворе меня ждёт Эш. И даже если бы мне кто-нибудь об этом сказал, я всё равно не поверила бы. Да я и собственным глазам-то не сразу поверила. Решила, что у меня уже попросту галлюцинации начались с недосыпу. Но это и в самом деле оказался Эш.

Господи, как же на меня действует один лишь его взгляд! А потом он крепко обнял меня и долго-долго не хотел выпускать. И адская боль, сковавшая внутренности, наконец стала умолкать. Не исчезла совсем, конечно, только на время затаилась. А теперь снова начинала свербеть. Потому смотреть сейчас на него, на спящего, было и сладко, и мучительно.

Мне казалось, что жизнь моя всё это время будто стояла на паузе, и вот теперь снова заиграла. Это так удивительно — всё чувствовать, желать, любить, хотя и понимать при этом, что вряд ли это надолго, ведь скоро он женится…

Шаламов проснулся ближе к обеду. Эмилии рядом не обнаружил. И вообще нигде её не обнаружил. Но пока принимал душ, она вернулась. Прошмыгнула на кухню с пакетом из супермаркета.

— Оказалось, у меня в холодильнике совсем пусто. Нечем тебя даже покормить. — Она водрузила пакет на кухонный стол и принялась выкладывать покупки. Хлеб, молоко, ветчину, помидоры, ещё какие-то свёртки. Ему стало неловко, но в то же время очень приятно. Надо же — она о нём заботилась!

— Да зачем ты? А яичница и бутер с сыром? Я ж неприхотливый и всеядный, — улыбнулся он, присев за стол и подперев рукой голову.

— Я переоценила срок годности моего сыра. И яиц у меня, оказывается, с гулькин нос.

Эмилия поставила на плиту сковородку, плеснула масло, выложила несколько кружков ветчины. Затем взболтала молоко и яйца и залила подрумянившуюся ветчину.

— Сейчас ещё сыр сверху потру. Будет вкусно, — пообещала она. — У меня мама так готовила омлет.

— Кстати, как твои родители поживают? — поинтересовался Шаламов. Подумалось вдруг, что он ведь ничего о ней не знает. Как ей жилось там, куда она уехала? Как потом всё сложилось? И как она, в конце концов, попала в этот ресторан? Та Эмилия, которую он помнил, совсем не вязалась с образом официантки.