В среднем течении Индигирка спокойно и величаво несет свои воды. Там где берег низкий, река постоянно подмывает корни деревьев, и весною, в половодье, деревья падают кроной по течению, с вырванным, и задравшимся вверх, комлем. Зимой легко можно определить направление течения по стволам упавших деревьев. Редкие населенные пункты расположены вдоль Индигирки на расстоянии – 50-100 километров друг от друга. Иногда за целый день не увидишь ни одного поселка, ни одной деревни.

Тайга расстилается на тысячи километров. Если углубиться в тайгу настолько, что не слышно журчание воды, то легко потеряться в этой заповедной глуши, где на сотни, а то и на тысячи километров, нет ни одной живой души. Тишина оглушает и давит на уши.

Состояние не обычное и не привычное, особенно после большого города, где городские шумы сливаются и образуют естественный фон, такой привычный для городского уха. Судно везло в Мому не только продукты и товары первой необходимости, но и бензин и соляру. Жидкое топливо всегда было стратегическим грузом на севере. Все энергетические установки на севере работают на жидком топливе, и за время короткой северной навигации нужно успеть запастись им на всю долгую полярную зиму. В наше время контроль за приемом и расходом топлива – очень строгий. Замеры проводятся специальными сертифицированными датчиками, с учетом дифферента и крена судна, температуры топлива и специальных тарировочных таблиц. А расход топлива подсчитывается с помощью компьютерных программ, и выводятся на компьютеры технических суперинтендантов. Не буду дальше углубляться в специфику, чтобы рассказ не превратился в топливный отчет. Скажу только, что все равно топливо воруют, как и раньше. В то время, о котором я веду рассказ, на судно просто приходил замерщик топлива с длинной деревянной линейкой и лакмусовой бумажкой. Судовой механик зорко следил, с какого борта будут делать замеры. Если замеры делались с левого борта, то механик включал балластный насос и закачивал балласт в правые балластные танки, судно кренилось на правый борт и уровень топлива с левого борта уменьшался. Разница в уровнях давала возможность сэкономить для себя топливо. Вот почему на судне всегда стояло несколько бочек с бензином. Все знали об этих хитростях, но закрывали на них глаза – учет был слабенький, да и топливо стоило копейки. Охоту и рыбалку заменял бартер. Когда судно проходили мимо рыбаков, то меняли бочку бензина на мешок рыбы, когда встречали охотников, то за бочку бензина получали полтуши оленя или сохатого. Необходимости в охоте или рыбалке не было, и все-таки экипаж судна и рыбачил и охотился для души или, чтобы пощекотать нервы. Сейчас неприятно вспоминать такую, неоправданно жестокую охоту, в которой и Михаил и Юра принимали участие, или, как минимум, были наблюдателями. Но из песни слова не выкинешь. Единственным оправданием служит то, что так охотились все местные жители.

Охота, в обычном понимании – это соревнование между человеком и зверем в ловкости, быстроте, выносливости и хитрости. Конечно шансы охотника всегда выше, благодаря технической оснащенности, но и у зверя остаются высокие шансы на выживание. В той охоте, которую я хочу описать, ничего этого не было. Скорее это было жестокое убийство, не вызванное необходимостью, инстинктивное желание убивать, переданное от далеких предков на генном уровне. Наверно, под пластами гуманного воспитания и цивилизованных норм поведения, в человеке сидит древний охотник с его жаждой убийства.

Летом в тайге так много мошки и гнуса, что, со слов охотников, бывали случаи, когда сохатые задыхались – гнус и мошка забивали дыхательные пути. Поэтому часто сохатые выходят к воде не только, чтобы напиться прохладной и чистой воды, но и отдохнуть от гнуса. Выходят и зрелые самцы и самки с лосятами. Какое это незабываемое зрелище наблюдать сохатого в живой природе. Какое это мощное и красивое животное. Когда лось стоит с высоко поднятой головой, на широко расставленных ногах, его огромные, раскидистые рога напоминают корону. По сути, сохатый хозяин этих мест. Во время гона сохатый по-настоящему страшен – глаза наливаются кровью, мускулы перекатываются под кожей. Во время схватки с соперником, когда он бежит, наклонив голову, в кустарнике остается просека шириной с размер его рогов. В это время сохатого боится даже медведь.

В той «охоте», о которой я хочу рассказать, главное было во время заметить сохатого. Судно проходило выше по течению на несколько десятков метров, и тыкалось носом в прибрежные кусты. Один человек спрыгивал на берег, и, обойдя сзади сохатого, стрелял в воздух. Спасаясь, лось прыгал в воду в надежде доплыть до противоположного берега.

Одновременно два человека спускали моторную лодку. Один – на руле, другой – с ружьем на носу лодки. Лодка подходила вплотную к плывущему сохатому, и один из «охотников» одевал на шею лосю петлю, держа ее так, чтобы в ноздри сохатому не попала вода. После этого лосю стреляли в ухо и тащили к берегу, там тушу, как можно быстрее, оттаскивали к кустам, чтобы с сзади идущего судна не заметили убитого лося (охот. инспекцию все-таки побаивались). Тушу свежевали и забивали свежим мясом все холодильники на судне. Что не входило в холодильники – солили в бочках, из ног варили вкуснейший холодец, а рога брали как трофеи. Уже тогда и Михаила и Юру это зрелище коробило и вызывало внутреннее неприятие, но жалость к животному рассматривалась как слабость, и оба молча, мирились с такой охотой.

Справедливости ради нужно сказать, что, иногда, лось брал реванш. Рассказывают, что однажды, во время такой «охоты» охотники решили подвести сохатого поближе к берегу, чтобы легче было его тащить. Лось почувствовал под ногами дно и вытащил моторную лодку вместе с охотниками на берег за 6-и миллиметровый металлический трос. Трос оборвался, и сохатый ушел в тайгу.

СПН-600 уже несколько дней шло в верховья Индигирки. Тайга постепенно отступала, уступая место горам. Горы подступали к реке и сдавливали русло. И хотя двигатели работали на полную мощность, судно шло все медленнее. Ближе к Моме скорость течения реки была уже соизмерима со скоростью судна. Если смотреть на воду, обтекающую корпус судна, то казалось, что судно несется со скоростью глиссера. Но это впечатление было обманчиво, стоило посмотреть на берег, как чувство скорости пропадало. Судно, как в замедленном кино, с трудом преодолевало стремительное течение, и казалось еще немного и судно начнет сносить вниз по течению. Ориентиры на берегу почти не двигались относительно судна. Вот – сопка, друзья взяли ее как ориентир, спустились в каюту, прошло 2 часа – сопка почти не сдвинулась назад.

Сходили на ужин, сопка – на том же месте. Утром, поднявшись на палубу, друзья увидели, что сопка, хоть и отступила назад, но все еще была в зоне видимости. В последний день, перед приходом в порт, когда Мома была как на ладони, друзья решили быстрее пообедать, чтобы не опоздать на швартовку. Но старший механик сказал, чтобы особенно не торопились – «Придем, дай бог к ужину». Так и случилось. К причалу подошли ближе к вечеру. Двигатели не глушили, пока судно полностью не пришвартовалось. Учитывая сильное течение, завели дополнительные швартовы, и приступили к разгрузке. В порту судно уже ждали, на причале толпилось человек 20 разномастных мужичков. На грузчиков они были не похожи. Да и вряд ли небольшой порт мог себе позволить содержать постоянную бригаду для разгрузки редких судов.

Капитан все разъяснил: за время долгой полярной зимы все спиртное из магазина, и все спиртосодержащее в аптеке было давно выпито, и местные, измученные долгим воздержанием, готовы были бесплатно разгрузить судно, лишь бы быстрее утолить жажду. Капитан рассудил мудро – спиртное разгружали в последнюю очередь. Мужики быстро соорудили деревянный настил с причала на палубу, и, как муравьи, деловито и быстро засновали с причала на судно и обратно. Команда зорко следила, чтобы их маршрут не сместился в сторону ящиков со спиртным.