Собственно, дела ощутимо сдвинулись еще во время приезда Командора со товарищи. Но если Жан-Жак занимался исключительно порохом, то Сергей с Григорием помогали нам. Когда же один за другим вернулись из поездок Женя с Аркашей, начался подлинный праздник труда.

Командор долго справлять его не стал. Они с Ширяевым побыли с неделю и отправились в полк, зато мы остановиться уже не могли.

Дело дошло до того, что изготовление штуцеров, собственно, наша прямая задача, было перепоручено работникам, а основные силы уходили на собирание паровой машины.

Несколько комплектов шатунов, цилиндров и прочих относительно сложных деталей были произведены еще во Франции. Культура производства в королевстве Людовика явно превышала ту, которая ждала нас на Руси, а терять время на трудоемкие подгонки, шлифовки и прочее решительно не хотелось.

Зато теперь основным стало изготовление котла, а затем окончательная сборка первой машины в мире.

Как звучит – первая! Только решить, назвать ли ее паровой машиной Ардылова, Флейшмана или Кабанова…

Шучу. Патентного бюро все равно не существует, а потомки в случае удачи пускай решают сами, в чью честь поименовать первый пыхтящий и парящий агрегат. Нам к тому времени будет уже все равно.

На изготовление котла пришлось позвать половину кузнецов с округи. Сваривать корпус было нечем. Оставалось клепать. Стук молотков долго преследовал нас не только во время работы, но и ночью во сне.

Собственно, в паровой машине ничего сложного нет. Придумать ее вполне могли еще древние греки. Но то ли они демонстративно плевали на любую технику в целях повсеместного внедрения спорта (например, гребли), то ли жалели свои чахлые леса, делать этого мудрецы, философы и прочие основатели современной цивилизации не стали.

Огонь в котле нагревает воду, вода превращается в пар, пар двигает цилиндры, кривошип крутит вал, вал передает момент куда требуется. Короче, элементарно, Ватсон. Правда, больше на словах. Но описать агрегат и изготовить его – разница заметная.

Я никогда не ощущал в себе желания стать Сайресом Смитом. Да и сейчас больше подсказывал, советовал, как истинный зевака, одним словом, руководил. Было бы над чем, а уж кому руководить – всегда найдется. У меня ведь два помощника имелись. Плюс Ардылов и Кузьмин в качестве мастеров. И куча народа для непосредственного проведения работ, если уж пользоваться суконным деловым стилем.

Испытание паровика планировали провести в январе всей немногочисленной, но спаянной командой. Но не успел закончиться декабрь, а все уже было готово. До Рождества оставалась неделя. И лучшим подарком к нему являлась заполнившая большой сарай машина. Даже труба торчала наружу. Между прочим, у самого котла металлическая. И уж затем она переходила в каменную.

Целый день в сарае наводился порядок. Мусора набралось столько, что вынести его самим было проблематично. Точнее – лень. Проще заплатить, а там всегда найдутся, кто проделает всю процедуру за копейки. В полном смысле слова – копейки. Покупательная способность денег еще долго будет иная, и та же пресловутая копейка для обычного горожанина как для нас… Даже не знаю сколько. Коров в двадцать первом веке я не покупал, а телевизоров не продают здесь.

Теперь оставалось самое трудное – ждать. Раз уж собрались провести испытания всем скопом. Ждать, пока не приедут наши.

И мы терпеливо ждали. Хмельную по случаю окончания работ ночь, похмельно-сонное утро и даже часть дня…

Искус особенно усилился после отнюдь не постного обеда, сопровожденного соответствующей выпивкой. Обедали мы в купленной избе, стоящей недалеко от места работы. Удобно – не надо переться по морозу черт знает куда, да и никто не оценивает пищу на предмет кошерности.

Зато на тот же предмет попытались оценить дела. Какой-то весьма плотного сложения монах хотел проникнуть в сарай. При этом в порыве кротости и братской любви к людям он едва не избил выглянувшего наружу часового из числа присланных нам на помощь солдат.

Пришлось вставать из-за стола и идти выяснять отношения. А также – качать права и потрясать бумагами.

Оказывается, в монастыре прослышали про собранную нами диковинку, и, хотя никто точно не знал, что она может делать и для чего вообще служит, кое-кто усмотрел в наших действиях происки сатаны. Усугубляло положение, что ни я, ни мои современники на исповедь не ходили. И вера ни при чем. Скажи правду – не поверят, такая получается тавтология. Лгать перед лицом Бога (вопрос о его существовании открыт, но все же…) нет ни малейшего смысла.

Монах потребовал от нас пояснений, для чего мы устроили в сарае форменное железное непотребство. И уж, само собой, покаяться, а содеянное – собственноручно порушить.

Пришлось припугнуть его именем сурового царя, а заодно сказать, мол, штука эта поспешествует (словечко-то какое!) дальнейшей победе над турками, а то и освобождению Гроба Господня. Следовательно, бесовской она никак не является.

Это была битва, ничуть не уступавшая былым карибским баталиям. Только вместо картечи и ядер летали исключительно слова. Порою они перемежались со стороны монаха цитатами из Писания, а с нашей – указами самодержца и здравым смыслом напополам с иронией.