— Я бываю то горячей, то холодной?

— Что? — спросил он, медленно слегка отстраняясь, и его глаза встретились с моими.

— Сайрус сказал, что мы странные, когда вместе, потому что мы то разгоряченные, то хладнокровные.

— Сайрус — идиот.

— Сайрус — объективная третья сторона, — возразила я.

— Хорошо, хорошо. Он не идиот, — признал он.

— Ты не ответил на мой вопрос.

Он слегка вздохнул. — Хорошо. Ты притворяешься, что ты хладнокровная. Я думаю, что чем дольше ты находишься в одной и той же группе людей, тем труднее тебе продолжать притворяться. Так что ты становишься теплее. И от этого ты кажешься то горячей, то холодной. Счастлива?

Это была не совсем та новость, которая делала тебя счастливым. Как бы я ни старалась стать более хладнокровной, более отстраненной, осторожной, странным образом мне было больно, когда меня упрекали в этом. Так не должно было быть. По логике вещей, это должно было сделать меня счастливой. Может быть, если бы я не была удовлетворена после оргазма и пальцы Ренни все еще не были внутри меня, я могла бы обрести решимость быть той женщиной, над которой работала всю свою жизнь.

— Нет, — призналась я, глядя ему в глаза и видя в них понимание.

— Тебе нравится притворяться крутой, Мина, — сказал он, его пальцы выскользнули из меня, затем из моих трусиков, чтобы опуститься на материал, покрывающий мою задницу. — Но я вижу, что подо льдом. Он не такой толстый, как тебе кажется. Держу пари, я смогу расплавить его без особых усилий.

У меня было смутное подозрение, что он выиграет это пари. Я только что провела с ним в постели пару часов и была почти уверена, что уже оттаиваю.

— Это тебя пугает? — спросил он, его рука за моей шеей скользнула вниз, чтобы провести по моему плечу.

Я перевела дыхание и сказала ему правду. — Это напугало бы меня меньше, если бы я знала тебя достаточно хорошо, чтобы доверять тебе.

При этих словах его лицо стало немного настороженным. — Что ты хочешь знать?

— Все, — честно ответила я. — Я хочу знать все. Я имею в виду… Я знаю, что в твоей жизни возможно произошло что-то темное, и я понимаю, что этого может и не быть…

— Ты собираешься заткнуться, чтобы я мог рассказать тебе все или нет? — спросил он, приподняв уголки губ, но движение не дошло до его глаз.

— Что?

— Ну, если ты хочешь знать все мои темные и извращенные тайны, негодница, тебе нужно замолчать, чтобы я мог рассказать тебе это.

— Негодница? — Я возразила, фыркнув.

— Тебе это нравится, — сказал он, слегка наклонив голову. — На самом деле, тебе нравятся все ласковые прозвища. Ты просто не хочешь признаваться в этом, трусливая киска.

Я рассмеялась над этим, качая головой в его сторону.

— Хорошо, я заткнусь. Расскажи мне это.

Потом он рассказал.

Ренни

Никто не получил всего.

Все, кому это было нужно, получили кусочки и фрагменты, получили Краткое содержание. Это означало, что у парней в клубе было общее представление о том, откуда я пришел и что побуждало меня иногда быть мудаком. Но они не получили неприятных подробностей.

Некоторые вещи не предназначались для того, чтобы ими делиться.

Но дело в том, что несколько часов назад на той кухне все изменилось. Почему? Я не был уверен. Но после ссоры с Миной я почувствовал угрызения совести за свою обычную глупость.

Я никогда раньше не испытывал угрызений совести из-за этого.

Я подумал, что, может быть, это знак. К чему он был, было немного не понятно, но, поразмыслив, я пришел к выводу, что, по крайней мере, это был знак копнуть глубже.

Но у Мины были проблемы с доверием, и, если я хотел от нее большего, я должен был дать ей больше от себя.

— Мои родители всегда были великолепны, — начал я, крепче обнимая ее, когда она попыталась отстраниться, чтобы освободить пространство между нами. Но это было последнее, что мне, черт возьми, было нужно. В целом я старался даже не думать о своем воспитании, не говоря уже о том, чтобы анализировать его. Но пришло время. — Настолько, что они были холодными и клиническими в своих взглядах на жизнь, в своих взаимодействиях со всеми. В каком-то смысле ученые до мозга костей.

— Умные, хм? — спросила она. — Ты упал очень, очень далеко от того дерева, да? — поддразнила она, и я знаю, что она просто пыталась поднять мне настроение.

Я был чертовски умен, и она это знала.

— Они не верили в такие вещи, как чувство вины, любовь и привязанность. Как, черт возьми, я вообще был зачат, это чертова загадка. Я наполовину верю, что это были пробирки, потому что эти двое ни за что не трахались. В любом случае, я думаю, что цель моего появления была чисто клинической.