Не успел я ответить, как почти все и без того приглушенное освещение, создающее уютную атмосферу – погасло, кроме нескольких лампочек, освещающих бар за спиной у Мюргиса и с полдюжины светильников в потолочных балках. Первое, что я заметил была тишина. Тихий блюз, обычно звучавший на фоне – утих, разговоры, до этого звучавшие словно пчелиный рой, снизились до интимного шепота. Я сидел, озираясь по сторонам, слушая шорох кубиков льда в стакане и, казалось, один не понимал, что происходит.

Зазвучала музыка, сначала тихо, но постепенно нарастала, заполняя собой все пространство. Я сразу узнал композицию «Гробовщик» группы «Puscifer». В противоположном углу, словно из воздуха, возникла высокая, стройная девушка с каре в облегающем красном платье в пол, как певица Франческа в «Корабле-призраке» [4] . Элегантная, словно само воплощение всепоглощающей женственности, она начала медленно двигаться между столиками, с особым шармом покуривая тонкую сигарету, вставленную в изящный мундштук, зажатый между ее тонких длинных пальцев.

Иногда она едва прикасаясь пальцами к спинкам стульев или к плечам мужчин, жадно и с любопытством следящими за загадочной девушкой, как за языческой богиней. В другом конце зала кто-то заливисто засмеялся. Я вопросительно взглянул на Мюргиса и тот, пожав широкими плечами, лишь улыбнулся, – мол, да, теперь здесь случается и такое. И тут я кое-что заметил.

В центре зала, в разверзнувшейся бездне небольшого углубления площадью примерно два на два метра, словно воспарил в воздухе подиум, подсвеченный красным светом. Конструкция была так хитро выполнена, что во мраке бара она совершенно не бросалась в глаза за спинами людей, расположившимися за дубовыми деревянными столиками, окружившими танцплощадку.

По мере приближения к пилону, установленному на подиуме, девушка плавными движениями рук начала снимать красные перчатки, достающие ей до локтевых сгибов. Передав мундштук кому-то в руки, она элегантно стянула с руки сначала одну перчатку и кинула куда-то себе за спину. Та приземлись на чей-то стол. Через пару шагов на пол упала вторая. Девушка прошла мимо меня, обдав флером своих духов – смесью мяты со смородиной. Заведя руку за спину, она нащупала замок и начала медленно расстегивать молнию на платье, раскачиваясь в такт звучавшей музыки. Создавалось впечатление, что она была не из этого времени.

Шелковое платье скользнуло вниз, и танцовщица осталась в черном полукружевном боди и туфлях на невероятно высокой платформе с прозрачными ремешками. Запустив пальцы в волосы, она сделала шаг и спустилась на площадку. В то время как девушка медленно вышагивала по подиуму, ее взгляд скользил по пространству, пока не встретил мой. Правая сторона ее губ чуть приподнялась в усмешке. Я не отводил взгляд, и ее усмешка превратилась в широкую улыбку.

Взявшись за пилон, она подтянулась на руках, медленно раскручивая себя в воздухе. Меня сразу заворожило то, с какой выверенной точностью и естественностью девушка выполняла один элемент танца за другим, меняла одно вращение на другое. Она двигалась пластично и грациозно. Каждое ее движение было наполнено легкостью. Как ни странно, но в танце не было эротики, а тем более пошлости, скорее нечто похожее на эффектное спортивное выступление воздушной гимнастки. Во всяком случае, именно такое сравнение пришло мне на ум и думаю по этой причине от нее невозможно было отвести взгляд. По крайней мере я не мог.

Под конец песни она, кружась, медленно спустилась на подиум и легла на спину, закинула и скрестила длинные ноги на пилоне. Я обнаружил, что несмотря на то, что девушка завершила танец, подиум продолжал крутиться против часовой стрелки и внутри него переливались тысячи мелких блесток, подобных тем, что плавают в чехлах для телефонов с жидким наполнением.

Грудная клетка девушки высоко поднималась и опускалась в такт ее тяжелому дыханию. Раскинув руки в разные стороны, она запрокинула голову, выгнув спину, и только сейчас я обратил внимание на ее пронзительные карие глаза, подсвеченные красным светом: огромные и жаркие, как лесной пожар.

Я узнал ее. И вспомнил то, что она сделала.

Нажал на кнопку. Дождавшись приветливого мигания экрана компьютера, загрузил в проигрыватель несколько песен и, поставив их на постоянную прокрутку, рухнул обратно на пол.

В комнате было мрачно из-за хмурой погоды. Балконная дверь была открыта настежь, и я смотрел на небо сквозь легко колышущийся вуалевый тюль. Мне нравится, как выглядит небо перед грозой. Тучи затягивают небосвод и редкие лучи солнца пробиваются на землю, как будто говоря, что где-то здесь есть нечто важное для тебя. Только лишь для тебя.

Изучать небо и потолок вскоре стало скучно, и я закрыл глаза. Вокруг сразу же сомкнулась темнота. Заиграла «Та самая знаменитая финальная сцена» Боба Сигера – одна из тех песен, которую я не всегда слушаю. Она, как говорится, под настроение. От нее меня еще сильнее окутала пустота и одиночество.

Через пару часов, с трудом поднявшись, я подошел к письменному столу и сел в кресло. В комнате ничего не изменилось: в углу валялась куча грязной одежды, постель была не заправлена, Бэтмен выбивал кулаком слово «Бабах!» из щеки Джокера на любимой чашке Дэйтона со следами коричневого чайного налета на белых стенках, которую он оставил на прикроватной тумбочке рядом с книгой Фолкнера, на чемодане лежала стопка выстиранного белья, которое нужно было разложить по шкафам. Было ощущение, что брат спустился вниз, чтобы по-быстрому сделать себе перекусить и вот-вот вернется, чтобы вновь сесть за комп и выпасть из реальности на несколько часов. Я почувствовал боль во всем теле, будто меня всего отхлестали пучком крапивы, когда вспомнил, как всего несколько дней назад мне позвонил отец и сообщил о несчастном случае. Как я вылетел в тот же вечер в Берлингтон и не верил в происходящее. «Это просто не может быть правдой», – думал я.