В результате позавчерашнего налета в их квартале погибло шестеро.

– Аминь! – торжественно произнес облаченный в епитрахиль и фелонь отец Григорий, и вслед за ним тот же возглас повторили все, от передних рядов до задних. – Аминь!

Самир смолчал, но перекрестился: указательный палец ко лбу, к груди, а затем от левого плеча к правому. Только не ощутил ничего: ни радости, ни облегчения. Словно пустота, появившаяся внутри два дня назад, поглотила светлые чувства, оставив только боль потери, отчаяние и ненависть.

Ильяс всхлипнул громче, поднял голову.

Священник подал сигнал, и гробовщик опустил крышку, пряча то, что осталось от их матери. Сестру упавшими камнями изуродовало до такой степени, что ее пришлось хоронить с закрытым лицом.

– Как же так? Ну почему… Оно же… – запричитал Ильяс.

– Молчи! – одернул его Самир. – Ты взрослый!

Двенадцать лет – уже не мальчик, особенно теперь, когда они остались вдвоем.

Мужчины крякнули, подняли гроб на веревках, и он мягко скользнул в холодную тьму. На мгновение завис на краю видимости, а затем исчез, растворился, пропал навечно.

Самир опустил веки, думая, что сейчас должны вернуться слезы, высохшие утром. Да, позавчера в доме у Бутроса он немного поплакал после того, как заснул Ильяс, тихо, кусая себя за кулак, чтобы никто не услышал, но на следующий день глаза его стали сухими, точно песок из сердца пустыни, где не живут даже змеи и шакалы.

Сегодня он думал, что это – навсегда.

– Покойся с миром, во имя Господа, – сказал отец Григорий, и первый ком земли ударился о крышку гроба.

Звук этот показался Самиру громким, как разрыв бомбы.

Он неуклюже, едва не упав, наклонился, нащупал кусок твердой, словно камень, глины, и бросил его. То же самое сделал Ильяс, к могиле двинулись Бутрос, Умм-Насиб, другие соседи, все жители их маленького квартала, зажатого между мечетью шейха Мансура и старой крепостной стеной, уцелевшей чуть ли не со времен крестоносцев.

Самир отступил, давая дорогу, и голова его закружилась, показалось, что кресты на кладбище пустились в пляс.

Проклятый зной, что жжет макушку, но не в силах согреть сердце.

Вчера он один, оставив Ильяса под присмотром соседей, оглядел то, что осталось от дома. Стены из камней и глины обрушились, от их комнаты не уцелело ничего, сохранился угол кухни с печью и часть спальни матери, где в сундуке помещалось все ее имущество.

Самир открыл его, заглянул внутрь, и понял, что ничего полезного не найдет, а просто так смотреть на дешевые побрякушки, склянки, платья и платки он не в силах. Все это – напоминание о жизни, обратившейся в прах, что это тоже прах, а прах к праху, кость к кости, мертвое к мертвому. Сундук он засыпал камнями, а брату сказал, что ничего ценного не обнаружил.

И он не соврал. Они остались лишь с тем, что на них, без денег или еды, вдвоем. Даже сотовый телефон, старенький, еще с кнопками, один на двоих, погиб там, под завалами. Может быть, его даже расплющило в лепешку.

Затих стук земли о дерево, холодная черная яма превратилась в углубление, а затем и вовсе исчезла.

– Да пребудет наша сестра со всеми святыми угодниками. Помолимся за нее, – произнес отец Григорий, и гробовщик принялся устанавливать крест, самый простой, из дешевого дерева.

Многие действительно начали молиться, и над кладбищем зазвучало нестройное бормотание. Ильяс захлюпал носом, пытаясь не отстать от других. Самир же лишь заскрипел зубами и отвернулся.

Встретился с сочувственным взглядом Азры и захотел провалиться сквозь землю. Куда угодно, хоть в ад, только бы она не смотрела на него желто-зелеными прекрасными глазами, словно на калеку!

Вон рядом ее мать, губы шевелятся. Никогда не упустит возможности повторить молитву, а крестится чаще, чем священник.

Но ни одна молитва не вернет мертвого. Ни одна.

Прощание закончилось, и Бутрос похлопал уже Самира по плечу тяжелой рукой, затем обнял. Прошептал в ухо что-то сочувственное и отошел, давая место следующему, и потянулись одинаковые лица, мужские и женские, одинаковые слова, от которых не становилось легче, зато возникало желание с криком броситься прочь.

Из круговорота сочувствующих вынырнула Азра, и ему стало еще хуже.

– Они сейчас с ангелами на небесах, – сказала она тихо и коснулась руки Самира, от этого прикосновения его словно ударило током.