Спасается порой от неуюта и холода песней, народная мелодия бережет и согревает, будто печь. Слово источало, казалось, жар. Когда один в доме, тихо напевал, тревожа глубины души, и даже слезы полнили глаза. Вот бы глянул кто на степенного, седого старика: и голоса никакого, а поет. Часто одну строку напевал, а мелодия лилась, растягиваясь.

Однажды Гюльсум услышала. Насторожилась.

Нет, не смогла ты стать любимой мне...

– Кто не смогла? Я?

– Может, и ты, - пошутил.

Обиделась: - При мне ее больше не пой.

И он тут же спел другую: О моя сероглазая, душа моя...

Хрипло прозвучало. По заказу, увы, не получается. А в другой раз спел, якобы ее нет дома,- для нее: Ты моя красавица, свес моих очей...

Гюльсум затаилась: слышала, но не вышла, думая, что Нариман не знает, дома ли она. И в раю не сыщешь такой, как ты, гурии-красавицы...
– мелодия щемящая, тоска чуть отступает, уходит, вовсе исчезает.

От снега светло, глянул на спящего сына, будто удостовериться хотел: дышит!.. Тревожные ночи, когда сын болеет, задыхаясь в кашле.

Хлопья закрыли собой небосвод, нескончаемо их круженье, не успев пасть на землю, тут же тают, превращаясь в грязные лужи, шумно стекает с крыш вода, не поймешь, льет ли с неба дождь или снег, липнет на ресницы, холодит щеки, ноги проваливаются в серую слякоть, скользят.

ГИПНОЗ ЛЕГЕНДАРНОГО АСКЕТИЗМА,

и риск запечатлеть сокровенное, осторожность выработалась со времен конспирации, но до обыска, как было в прежние годы, не дойдет, хотя ручаться...
– додуматься до такого: обыск на квартире председателя Центрального (с большой буквы) Исполнительного Комитета огромной страны, имя которой С. С. С. Р., и все эти точки, как и в Ц. И. К., Нариман отчетливо и не спеша проставляет под решениями государственной важности, закрепляемыми его подписью, здесь, в Москве.

Замахнулся, как это теперь ему открылось, на мстительных, которые не простят критику, представят как нытье и маловерие, вылазку контры. Успеть предупредить сына. Рассказать ему, пока жив. В любой миг...
– да, он врач и понимает, что в одночасье может умереть. Уже созрело в душе, но еще не высказал: именно сегодня, когда резко кольнуло в сердце, почти разрыв с Кобой, родилась фраза, непременно запишет для сына в назидание: эти дрязги властолюбцев, безотчетное диктаторство и надменность. Вождей наплодилось видимо-невидимо, частенько и его, Наримана, величают не иначе как вождь. Ваше имя в сознании трудящихся Востока,- встать, остановить оратора, запретить, но фраза уже произнесена,- идет следом за именем Ленина, и аплодисменты не перекричать. Но удивительнее всего, что Нариман начинает к этому привыкать, даже нравится. Тщеславие? Нет, не допустит, чтоб дух был отравлен. Может, когда сын подрастет, и большевизма не будет? Да, именно так, не забыть эту фразу: и большевизма, может, не будет! Вдруг остановился, схватившись за сердце, но видения не покидали.

железный ты, Юсиф (Иосиф?), но и оно ржавеет, кичишься,

властолюбец, что стальной.

никогда не позволишь себе слабость, чтоб даже жена не почуяла,

чудо-красавица, хрупкое создание, единственное светлое в твоем

аскетическом быту, железная кровать, застеленная жёстким одеялом,

да серая длиннополая шинель, но стол непременно, чтоб засесть в

поисках неотразимого слова, заклеймить презренного врага и

обнажить гнилое нутро двурушника, и кружка для кипятка - пить,

обжигаясь.

будущий тесть прятал тебя в подвале, и будущая жена, девочка еще,

носила тебе еду, твой вид страшил ее, оброс щетиной многодневной,

однажды, жара была, сидел в майке, густые волосы на твоих плечах

вспугнули ее, словно зверь какой в берлоге, но манил твой облик,

имя обрастало легендой: как неделю шел сквозь лес, и чуть ли не

тигр уссурийский встал на пути, - тигр был сыт или признал в тебе

сатанинскую волю.

и о той, первой, о сыне-первенце, к которому спешил.

горестный твой рассказ о том, как осиротели ты и сын, потеряв

ее, - это существо смягчало мое каменное сердце,- сказал,- с ее

смертью умерли последние теплые чувства к людям.

но взгляд! твой взгляд! тяжелый карающий меч, это не театр, чтоб

на картон нанести краску, и не всякий его подымет.

доходчивые призывы, дешевые подачки, которыми находил дорогу к

рабам.

и твои клятвы короткие, и в скорбном облике чудился фатальный

знак, в голосе хрипота, словно только что прикоснулся губами

теплого еще лба, горе невыразимое.

эти твои братья, вены на тонкой шее, их легко охватить железными

пальцами и сжать, вздуваются, синеют на белой и нежно-розовой

коже, когда чуть расстегнется гимнастерка, приоткрывая ключицы, и

проступает четкая линия, видимая издали, между черным открытым и

белым сокрытым.

да, твои братья, и тот, с козлиной бородкой и бегающими острыми

глазками, другой в пенсне и френче, русая с золотым отливом

шевелюра, третий с его заученными жестами и хлесткой речью, три