Голоса: - Плохо считали!

– Переголосовать!

Ем. Яр-ский: - Итак, попытка со стороны товарища Нариманова поднять здесь знамя нового басмачества встретила дружный отпор, и впредь... будь то председатель ЦИК или предсовнаркома,- столкнется с гранитной монолитной организацией большевиков!

Объявляю конференцию закрытой и прошу спеть Интернационал.

– Позвольте, - выкрик из зала, - а как же разное?

– Ах да, вспомнил! Относительно здоровья любимого товарища Ленина!..- Пауза. И не спеша: - Увы, ничего радостного сообщить не могу. Одно время даже стоял вопрос о том, сможет ли он и дальше жить с такой болезнью.

– Какой?

– Об этом потом (чтоб отстали). Что сказать? Паралитические приступы. Моторного характера. Эпилептоформные или падучевидные. Выражаются судорожными подергиваниями. Короче, кратковременные потери сознания, иногда галлюцинации. А главное - речь. Спутанность и бессмыслие с возбуждением, импульсивными криками. Говорить так, как ему хочется, он не может. Горькая, но правда, без веселости. Огромный мозг, а что и как - сами понимаете.

– А доктора?

– Что доктора? И Нариманов - доктор! (Это Серго.)

– Теперь споём.
– ... до основанья, а затем...
– уже полночь, точнее: без двадцати семи.

... Ем. Яр-ский доложил Сталину: По всем позициям дали бой.

Как ни в чем не бывало с Нариманом, даже напротив: спас ведь от наскоков, жаждали крутых мер ваши земляки. Но ведь надо что-то сказать Нариману, и Ем. Яр-ский рассказывает, не отводя взгляда, как после дождливого московского лета въехали в пекло, зной да пыль, о поездке на промыслы, сравнил остроконечные конусы нефтяных вышек с надгробными камнями. А что за земля? Вспахивается примитивно! Колос срезается так, я сам видел! что у вас за серпы? Они какой-то особой формы - на корню оставляют большое количество соломы. Я прошел по только что сжатому полю и в какие-нибудь две минуты собрал порядочный сноп несрезанных колосьев. Тут еще саранча.- Потом за здравие: - Какой край! Это же нефтяной резервуар страны! А Каспий? Он может кормить десятки миллионов людей своей рыбой! А водные потоки? Их надо превратить в свет, движение электрических станций!.. А шелководство? Хлопок?
– И что надо учиться у немецких колонистов в Гянджинском уезде.

– Успели побывать и там?

Ударился вдруг в странные размышления: вы, дескать, некогда увлекались психологией, и не мне вам объяснять, к тому же врач, что в каждой революции наличествуют здоровые нервно-психические корни и что сумма революционных завоеваний превосходит потери, и жертвы окупаются во сто крат.

– Я понимаю, что с точки зрения старой психоневрологии всякая революция представляет собою явление социально-болезненное, возникающее из коллективных нервно-психических потрясений (голод, ужасы, истощения, войны и так далее) и развертывающиеся за счёт больного или низменного нервно-психического материала грубая стадность масс, разгул зверских инстинктов, развал морали, половая вакханалия, всякого рода утонченный мистицизм...
– И тут пожалел Ем. Яр-ский, что не выдал этот свой психологический экспромт Кобе (с врачом Нариманом по-врачебному, чтоб не расстраивался?). Нет, реакция Кобы в отличие от Наримана, который слушал собеседника недоумевая, была б непредсказуема.

ГЛАВА...
– сбился со счёту, какая, да и так ли это теперь важно, или УГЛОВОЙ ДОМ

Сейчас, когда я пишу тебе, сын мой, эти строчки, дело наше доведено до того, что самые близкие друзья-коммунисты не могут друг с другом говорить на тему о наших вопиющих недостатках вследствие неумения управлять государством теми, которые после Ленина назвали себя законными наследниками его.

Особо подчеркнуть: твой отец имел склонность говорить то, что другие не могли делать из боязни лишиться службы или власти (а то и жизни). Чтоб сын не гнался за властью, потому что она портит человека.

... Убрал со стола бумаги, от глаз Гюльсум подальше: подумает, что пишет завещание. Теплые листки... Бог даст, закончит...
– а Гюльсум, когда наткнется на эти листки, спрячет так надежно, что сама не сможет найти, подальше от глаз Наджафа о большевизме, что его не будет!

Когда Нариман, удовлетворенный написанным, словно вернулась к нему творческая активность, прятал листки, из папки выпала карточка: Гаджи!.. Снова он! Гаджи смотрел с укором, будто Нариман в чем провинился. С какой-то обидой. Он казался вечным, не верилось, что умрет: весть о смерти Гаджи пришла недавно, с опозданием. Ну вот и закончил я свой путь. Все мы будем там. Вспомнил последнюю встречу с ним, Кара Гейдар предложил: де, можем навестить, почему-то убежденный, что Нариман не поедет.

– Так прямо и поедем?

– А что? Если он так вам дорог, поедем не откладывая.

... Нариман пожалел, что навестил: Гаджи его не узнал!

– Это я, Нариман,- в который раз повторял он, и Сара, дочь Гаджи, смущенная, что у отца (это случилось буквально за последние дни) начисто отшибло память (Он и меня не узнает, не обижайтесь...), тщетно пыталась объяснить отцу, что сам Нариман Нариманов из Москвы к нему пожаловал, - как потом Кара Гейдар злорадствовал!..

– Нет, не узнаю,- беспомощно разводил Гаджи руками, а потом и вовсе перестал что-либо говорить, лишь смотрел то на Наримана, то на Кара Гейдара.- И его не узнаю.

– А меня, свою дочь, узнаешь?
– Ей упрямо не отвечал (Кара Гейдар, когда возвращались, убеждал Наримана: Притворялся! А вы его защищали, наглеца! Контра и есть контра.

– Наша его защита нужна прежде всего новой власти, а уже потом самому Гаджи.- Нариман был обескуражен, что у Гаджи немыслимо запущенный склероз.

– Как же не узнаете, Гаджи?
– настаивал Нариман, напоминая ему, что был у него конфликт с ним,- через обострение всколыхнуть память,- помните, спорил с вами на учительском съезде? И я отказался от вашей помощи - денег, которые посылала ваша контора мне в Одессу?
– И что вернул ему долг? Нет, не помнил. Как Гаджи (неужели забыл и об этом?) явился к нему, там находился и Кара Гейдар,- рукой на него,- и сказал, что дарит ткацкую фабрику новой власти, и как Гаджи потом возмущался, что его фабрику назвали именем Ленина? И что просил - дважды!
– сдать ему в аренду, в концессию, его же национализированную собственность - фабрику, рыбные промыслы и мельницы.