Полли схватила свою целлулоидную лягушку Джереми, и ее мысли снова унеслись куда-то. На этот раз они были так далеко, что не сразу вернулись к действительности, даже после того, как няня, не обращая внимания на ее протесты, намылила ей уши.

– Ну! – сказала няня, держа в руках большое мохнатое полотенце, которое она сняла с каминной решетки. – Считаю до трех!

Но у Полли не было ни малейшей охоты вылезать из воды.

– Раз… Два…

Дверь отворилась, и в детскую вошел Огастин.

Опустившись на стул, Огастин едва успел выхватить у няни полотенце и защититься им от Полли, которая с визгом выскочила из ванны и прыгнула прямо к нему на колени, выплеснув при этом на него – так ему показалось – почти всю воду.

Тоже хорош! Врываться этак, без стука! Няня поджала губы, ибо она решительно не одобряла таких поступков. Няня была католичка и считала, что девочкам уже с младенчества надо прививать понятие Стыда. Они не должны позволять мужчинам – хотя бы даже родному дяде – видеть их в ванне, не говоря уже о том, чтобы прыгать к ним на колени в чем мать родила. Однако няне было слишком хорошо известно, что она тут же лишится места, если хоть словом обмолвится про это ребенку, так как миссис Уэйдеми – Современная Дама, у миссис Уэйдеми – Взгляды.

А Полли уже не чувствовала себя одинокой, Полли была на седьмом небе от восторга. Она расстегнула жилет Огастина и, устроившись поудобней, прижалась мокрой головенкой к его рубашке, вдыхая его чудесный запах и слыша глухие удары его сердца.

Осторожно, нежно, стараясь не прикасаться своими нечистыми руками к священному тельцу ребенка, Огастин скомканным концом полотенца осушал теплую, влажную, бледно-розовую, как лепесток цветка, кожу. Но Полли, все еще прижимаясь щекой к его груди, деспотически завладела его рукой и приложила его твердую ладонь к другой своей щеке, захватив ею висок и краешек уха, чтобы блаженство было полным и голова ее, которой так повезло, была зажата между Ним и Ним. Но тут с лестницы донесся голос Мэри, звавшей Огастина: скорее, немедленно вниз!

Междугородная вызывала Огастина к телефону.

Мертвый ребенок утверждал свое преимущество перед живым: этот столь неожиданный вызов был из полиции в Пенрис-Кроссе. Впрочем, Огастину сообщили только, что дознание откладывается до пятницы, так как коронер занемог.

Банкет во Флемтоне закончился, как обычно, потасовкой. На сей раз поводом послужило заключительное факельное шествие: во время него сгорело кое-что из уличных украшений, и Дэнни Джордж заявил, что его лучшие праздничные брюки подожгли умышленно. Население Флемтона с радостью ухватилось за эту возможность разделиться на две враждующие партии, и во время свалки старый пони доктора Бринли испугался и понес. Доктор Бринли, промчавшись в своей расшатанной двуколке через пески и пенистую кромку прибоя в сиянии луны и сверкании брызг, прибыл домой напуганный и потрясенный. Он слег в постель с грелкой и, таким образом, не смог присутствовать ни на одном из назначенных на вторник и среду охотничьих сборов.

Многоопытная Блодуин была неумолима: раньше пятницы коронер никак не сможет приступить к делам.

На следующий день, в среду, Мэри собиралась с Полли назад в Досет. Отсрочка дознания давала возможность Огастину отправиться вместе с ними – он переночует в Мелтоне, а оттуда возвратится в Уэльс.

Погода прояснилась, и Огастин с Полли пожелали совершить это путешествие вместе, в машине Огастина, однако няня возражала. Она заявила, что при любой погоде это чистое безумие – везти простуженного ребенка в этакой колымаге, ибо двухместный «бентли» Огастина, без верха и с низким ветровым стеклом, был открыт всем ветрам и даже ручной тормоз помещался у него где-то снаружи. Но сама Мэри Уэйдеми была, скорее, склонна разрешить эту поездку. Хороший ветер, утверждала она, выдует из ребенка все микробы. И притом это будет быстро, в то время как в душном семейном «даймлере» со всеми их пожитками, с няней, с горничной и ею самой на поездку уйдет почти весь день.

Старик Триветт, шофер, был приучен к лошадям и не испытывал влечения к быстрой езде. Но и при скорости в двадцать миль в час он ухитрялся ездить слишком лихо даже для самого отчаянного из лихачей.

– Риск, конечно, благородное дело, но только не тогда, когда за баранкой Триветт, – мрачно изрек Огастин.

Что же касается самой Полли, то никакие слова на свете не в состоянии были выразить волновавшие ее чувства, и потому она выражала их жестами и приплясыванием на месте с высунутым ввиду полной его никчемности языком. Это заставило Мэри принять решение. «Когда ребенок доволен и счастлив – это лучшее лекарство от простуды, а все прочее не стоит ни гроша», – подумала она и дала согласие.

Итак, няня, исполненная самых мрачных предчувствий, недвусмысленно написанных на ее лице, хорошенько закутала Полли, превратив ее в клубок шерсти, из которого выглядывали одни глаза, и посадила на обитое кожей сиденье рядом с Огастином.

Огастин был первоклассным автомобилистом: он по-юношески упивался ездой, чувствуя себя и машину как единое целое. И в это утро, лишь только его руки легли на руль, Полли была забыта. Но для самой Полли это не имело значения. Она тоже умела сливаться воедино с дорогим ее сердцу «бентли» (еще одним объектом ее любви), и, как только мотор заурчал и перешел на басовые регистры органа, ее ротик раскрылся и она принялась вторить ему тоненьким дискантом, и два часа кряду ни она, ни «бентли» не умолкали ни на секунду, проносясь через Стейнс и Бейзинг-ток, через Стокбридж и Солсбери, пока не вылетели на пустынное плоскогорье.

Там, на вершинах меловых холмов, где кончалась полоса древних тисов, вцепившихся корнями в известковые склоны, на травянистых, сплошь заросших тимьяном и общипанных дикими кроликами лужайках было полно жаворонков. Полли высвободила руки и замахала жаворонкам, предлагая им влить свои звонкие голоса в ее дуэт с мотором и составить хор.

Мелтон лежал в глубокой речной долине в окружении этих меловых холмов. Спустившись в долину, они миновали зеленый выгон, рощу величественных буков и благородных каштанов и узкими улочками, в которые едва втискивался «бентли», проехали маленькие, затерявшиеся среди холмов и лесов деревушки с домиками, сложенными из кирпича или песчаника, под высокими тростниковыми кровлями. «Бентли» и Полли приветствовали все, мимо чего они проезжали, своей песенкой.