Амелия спрятала лицо в складке одеяла и подумала, что, наверное, Кармиль права: раз чужаки вдруг появились в Эривэ, наверное, что-то изменилось в их матери, в леди Катарине, в том, как она смотрела на мир и что от этого мира хотела. И, наверное, Кармиль и правда хотела вернуться в тот, другой мир, который она – они обе – не успели толком рассмотреть, в мир, которым пахло от леди Алексианы, который жил и сиял далеко-далеко отсюда, за лесом, окружавшим Эривэ, и за дорогами, мостами, реками и болотами. Он представлялся Кармиль сказочной страной, полной света и смеха, сладостей и нарядов, блестящих драгоценностей и музыки, тогда как Амелия помнила лишь тишину, скуку и усталость от постоянных запретов и строгих взглядов. Сладости, драгоценности, музыка – все это было тоже, но Амелии не разрешалось касаться их, как не разрешалось трогать фарфоровые статуэтки или разные интересные вещи на мамином столике с зеркалом.

Для Амелии, собственно, мало что поменялось, когда они уехали в Эривэ.

Разве что здесь, в этом доме злой ведьмы, она иногда казалась себе свободнее, чем была там, в детстве, в другом мире, куда Кармиль так хотела попасть.

 Мы просидели у Шамаса до темноты и вышли не в белый, самую малость морозный день, а в сизые сумерки. Сейчас мороз окреп. Воздух стал прозрачен и тих. Снег, который я видела из окна, прекратился, рыхлый и легкий, он лежал тонким слоем на земле и крышах и совсем не таял. За спиной, в просвете домов, я видела кораллово-красные облака на горизонте – солнце садилось.

Ренар нес фонарь с кристаллом, а я шла рядом, сунув руки в карманы и прижав локтем книгу, чтобы не уронить ее. Было холодно и свежо, и после захламленного, пусть и уютного жилища Шамаса эта свежесть казалась мне глотком чистой воды в жаркий день. Я словно впитала в себя весь жар очага и все запахи – кофе, специй и пыли, табака и виски, трав и чего-то маслянисто-металлического, чем пахло от закрытой двери кабинета. И сейчас, на этом холодном воздухе, пока мы идем от почти самого сердца города к его окраине, запахи выветрятся из волос и складок платья, а жар внутри меня остынет. Вот о чем я старалась думать, но мысли раз за разом возвращались к Амелии.

Казалось бы, думала я, пиная попавший под ногу камушек, принцесса, мало ли тут принцесс и принцев, куда ни плюнь – аристократия, голубая кровь, точеные скулы и взгляды всех оттенков презрения. Принцесса, дочь того, кто должен был стать королем, но умер – и не сложилось. И все пошло не так.

В этом «не так» мы с ней, пожалуй, были похожи.

И если Шамас прав, и леди Амелия такая, как он о ней рассказывал, то мы, возможно, найдем общий язык.

А если он не прав, и за те несколько лет, которые прошли с того момента, как он разговаривал с кем-то, кто был лично знаком с вдовствующей герцогиней д'Альвело, Амелия изменилась и из мечтательной тихой девочки превратилась в самую обыкновенную капризную аристократку?

Хотя сколько капризных аристократок ты здесь уже встретила, леди Лидделл? Ну, кроме Феликса, который явно играл на публику?

Правильно. Ни одной.

– О чем задумалась? – спросил Ренар, не останавливаясь.

Мы вышли на крошечную площадь, посреди которой в каменной чаше из-под снега выглядывали кристаллы. Их света было не больше, чем от обычных свечей, но, в отличие от свечей, кристаллы не гасли от дождя или снега, только от того, что магия внутри них высыхала, истончалась, выветривалась – это я уже выучила. Ставни домов были раскрыты, я видела, как там, за шторами, двигались силуэты людей. Сама площадь была почти пуста – только стражник, прошедший мимо, мазнул по нам внимательным взглядом и приложил руку к своей шляпе в знак приветствия.

Я кивнула ему в ответ.

– Об Амелии, – призналась я Ренару. И еще о том, что Шамас – единственный, кто дал мне хоть сколько-то полезную информацию. В отличие от всех остальных. – И о том, что я не хочу никуда уезжать.

– Ну, – он задумчиво посмотрел вдаль. – Здесь у тебя нет выбора.

Я промолчала, потому что выбора у меня здесь, кажется, вообще никогда не было.

Следующая улица забиралась на холм, огибала его, оставляя пустым от домов и прочих строений, деревьев или клумб с цветами, словно этот невысокий холм был чем-то неприкосновенным, запретной территорией. Снег на нем белел, не тронутый ничьими следами.

– Ты странная девушка, Мари, – сказал Ренар у следующего поворота, словно бы все то время, пока мы шли вверх по улице, огибающей холм, эта мысль тяготила его, и он думал, как ее выразить, не обидев меня. – Книги и компания двух скучных дам, которые старше тебя на целую жизнь, привлекают тебя куда больше, чем музыка, балы и прочие развлечения. И это, поверь мне, не попытка тебе польстить, скорее беспокойство.

Я поморщилась.

– У меня нет настроения веселиться, знаешь ли.

– Да брось, – он шутливо толкнул меня локтем. Фонарь качнулся, заставив тени броситься врассыпную. – Ты заразилась старушечьей вредностью и прячешься от мира, как болотные огоньки – от солнца. Этот дом даже на меня наводит жуть, – признался он и остановился, подняв руку с фонарем. Впереди виднелась ограда, окружающая дом дель Эйве. – В Замке было не так… тоскливо.

Это было сказано так, словно бы Ренар сам только что понял, насколько ему не так.

– В Замке все было честно, – я пожала плечами. – Простые правила: не гуляй ночью, не подглядывай за боггартами, не беси Сильвию и в случае чего громко зови господина мага. А тут все в чужих секретах, куда ни ступи – наткнешься на тайну, о которой тебе знать не положено. И господин маг, кажется, решил, что у него есть дела поважнее, чем капризы всяких дурных девиц, – я запнулась и нервно сглотнула, понимая, что сказала это слишком зло, слишком явно проявила свое недовольство.