Таня осторожно склонилась над ним, опершись одной рукой на мягкий подлокотник. Тонкая с множество сине-фиолетовых прожилок кожа поддалась, раскрылась навстречу двум маленьким молочным клычкам Крапивиной за долю секунды до того, как девочка к ней прикоснулась. С первым глотком в голову Тани ударил мощный поток слов, хаотично несущихся и сцепляющихся в изречения, максимы, четверостишия, абзацы, поэмы и романы. Со дна бушующей словесной реки доносились десятки, сотни голосов знаменитых и безвестных, покойных и забытых, молодых и популярных. И все они говорили наперебой, пытаясь до кого-то докричаться, что-то доказать.

В мыслях Владимира раскинулось писательское Чистилище: множество душ ожидало своего часа, когда им наконец разрешат подняться на сушу по единственной ступенчатой тропинке, напоминавшей лесенку в бассейне. Широков стоял высоко на берегу возле этой лесенки и не отводил глаз от несущегося потока эмоций и мыслей. Он напоминал тренера сборной или охранника в клубе, который высматривает в толпящейся вокруг публике, кого стоит пустить к остальным посетителям, а кто непременно затеет драку.

Девочка отвернулась от Широкова, и голоса в ее голове затихли. Ей хотелось пойти в ванную комнату и отплеваться, избавиться от всех перипетий и коллизий, которые она впитала вместе с кровью Владимира. Это не питательный эликсир, а яд. Бредя по коридору, девочка чувствовала, как вампирские силы неизбежно покидают ее. Клыки и способность левитировать и мгновенно перемещаться в пространстве исчезли. Только желудок тянуло вниз, будто он был доверху заполнен и не мог пропускать пищу дальше. К горлу подступала рвота. Таня осознала, что не успеет до туалета, и склонилась в коридоре. Холодный пот выступил у нее на лбу, рот открылся, по пищеводу прошла сильная судорога. «Меня сейчас наизнанку вывернет», – с ужасом подумала девочка и проснулась.

Она приподнялась на подушке и осмотрелась. На наволочке остался след от высохшей слюны.

– Поздравляю с началом каникул, – зашел к ней Широков и распахнул шторы. – Летом в городе душно и жарко. Но ничего, через неделю мы будем уже дышать свежим воздухом.

Каникулы в деревенском доме в компании опекуна и соседей его же возраста – это ли не счастье для подростка? Предчувствуя погружение в продолжительный транс, когда один день будет сливаться и чередоваться с другим, не принося ничего нового, Таня надеялась урвать побольше на дорожку от быстрой городской жизни. Нужно подготовиться к летнему штилю в деревне: набрать с собой побольше книг, накачать ноутбук под завязку еще не просмотренными фильмами, а телефон – музыкой.

– Ты еще не мерила новый купальник? – Владимир нашел свой подарок все в том же подарочном пакете из магазина. – Примерь – вдруг не подойдет.

– Хорошо, – кивнула девочка, соображая, чем бы заняться сегодня.

Учебный год закончился, наступили три месяца отпущенной свободы. Таня была хорошисткой, но школу все равно не любила: огромная загруженность, по семь уроков в день плюс домашнее задание могли отбить охоту даже у профессионального отличника. В будние дни Крапивина просиживала за письменным столом до одиннадцати-двенадцати часов ночи: ей казалось, что все уроки сделать нереально – их можно только перестать делать. И Таня переставала, выключала настольную лампу, загружала рюкзак назавтра, чтобы утром на рассвете вновь броситься на штурм гранитной крепости.

Были в школьной программе предметы, которые ей нравились: литература, история, география – но они тонули под спудом размножившейся на алгебру и геометрию математики, химии, информатики и прочих дисциплин, которым Таня никогда не собиралась посвящать свою жизнь. В список любимых предметов могли попасть английский и французский языки. Но они, несмотря на интерес и упорство, девочке не давались. Она плохо писала словарные диктанты и вставляла неверные формы глаголов в задания на времена.

В более раннем возрасте Таня мечтала стать астрономом. Эта идея возникла в ее маленькой голове, когда она путешествовала с родителями по Крыму. Крымская обсерватория в приглушенных алых тонах короткого южного вечера предстала перед ее глазами как откровение, послание с небес или сигнал от инопланетян. Миссия астронома виделась ей благороднейшей, направленной на изучение вечных законов мироздания. Крапивина тогда горела желанием посвятить себя чему-нибудь бесконечному и настолько длительному, что могло бы впитать ее жизнь как земля – дождевую каплю.

Позже Крапивина начала догадываться, что в ней тогда говорила не тяга к астрофизике, а скорее зарождающееся творческое мышление. В детстве она на все глядела как художник, художник, который еще не научился рисовать.

Таня и Владимир почти никогда не беседовали о призвании, даре, признании, стремлении к успеху. Когда Крапивина пыталась расспрашивать Широкова, чтобы узнать его взгляды на искусство, творчество, он отвечал что-то в духе: мясник не ест колбасы. Он был пресыщен разговорами о дальнейшем пути русской или российской литературы, а ведь Владимир был еще не самым значимым лицом в своем бизнесе. Но по его малословным рассуждениям складывалась картина, будто впереди – обрыв Гончарова и бездна, заполненная иностранными бестселлерами.

– Но это правда, – кивала Таня. – Разве в книжных США столько же русской, или французской, или латиноамериканской литературы, сколько у нас?

– На английском языке говорят свыше миллиарда людей. Что ты хочешь, Кроха? – разводил руками Широков. – К тому же Америка и Европа продают не только истории, но и свой уровень жизни. Часто люди читают иностранные книги или смотрят западные фильмы, чтобы полюбоваться интерьерами.

Позади же оставался золотой и величественный Египет девятнадцатого и двадцатого века. На что мы его променяли? На пустыню?

– А ты знаешь, что Гоголь писал «Мертвые души» в Риме на Счастливой улице? – ухмылялся Широков. У него был неисчерпаемый запас подобных сведений из истории русской литературы, которым Таня почему-то не хотела верить.

Но ему, наверно, так положено, он же печатает книги «не для всех». Видно, и не для себя в том числе, ведь то, что Владимир публикует, он читает лишь на приеме рукописи и перед сдачей в печать. К уже изданным книгам Владимир не прикасался, как вампир к чесноку. Он любил золотой век русской литературы, а из современников искренне читал лишь нескольких авторов женской прозы, за что богема, с которой ему приходилось дружить, отправила бы Широкова под трибунал, если была бы в курсе его предпочтений.