Колдунья злобно зашипела, но всё же нехотя кивнула:

— Ладно, сваха. Боги и впрямь на твоей стороне, а духи и ньянга подчиняются богам. Но для того, чтобы мы ушли, ты должна отдать тотем.

Лла Ниахате спокойно кивнула, подошла к ближайшему кочевнику и протянула ему амулет. Кто-то из стражников протестующе вскрикнул, но кузнец его утихомирил, промолвив степенно:

— Разве не знаете, что почтенная лла всегда поступает правильно?

— Верно! — послышалось со стороны подмастерьев, и этот возглас мгновенно подхватили те городские стражники, что стояли поближе к хха Афуоле:

— Да-да, верно!

— Э-э, правду говорит кузнец!

— Делай, что должно, почтенная лла, мы тебя поддерживаем!

Лла Ниахате улыбнулась — впервые за эту долгую-долгую ночь. Вот ведь правду говорят: любая тьма рано или поздно рассеется, и даже маленькая свеча способна развеять самую густую мглу. Она не солгала — теперь пришло время получать награду.

Кочевник принял тотем бережно, двумя руками. Неловко покачнувшись, встал, и, приволакивая ногу, подошёл к колдунье. Лла Джуф поклонилась статуэтке, негромко сказав:

— Этот тотем хранит в себе душу вождя Магана, а этот умокву хранит в себе его кровь. Перед тобой — первенец Магана, Кокурай-Мамади.

Услыхав имя, данное давным-давно и отнятое смертью, умокву отпустил наместника — тот шустро отпрыгнул в сторону, потирая горло, — и шагнул вперёд. Лла Джуф воздела вверх статуэтку и ударила ей мертвеца прямо в лоб. Там образовалась дыра — сначала небольшая, едва заметная, она быстро начала расширяться, поглощая тело умокву. В воздухе повис запах гари. Стражники и наместник схватились за амулеты, а колдунья подошла к дыре и начала растягивать её руками. Пальцы старой ньянга задымились, но она не обращала на это ни малейшего внимания, сосредоточившись на странной песне, в которой не было слов, но лишь хриплые стоны и негромкий вой. Колдунья тянула дыру вниз, к земле, точно шкуру, вывешенную для просушки, и ей удавалось её странное дело!

Лла Ниахате не знала, была ли она единственной, кто заметил, как сквозь дыру донёсся запах конского навоза, послышалось ржание и негромкие разговоры кочевников, готовых пуститься в далёкий-далёкий путь...

— Дверь к стойбищу, — пробормотала она, и один из кочевников, развернувшись, согласно кивнул:

— Именно так, лла. Наши мёртвые помогают нам. Кровь и плоть вождя помогают нам. И духи тоже нам помогут — особенно теперь, когда тотем вновь в руках старшей сестры. Не беспокойся, лла, она уйдёт с нами, как и было обещано.

— Не сомневаюсь, — кивнула лла Ниахате. — Что ж, удачи вам в вашем путешествии!

— И тебе удачи, женщина, отмеченная богами...

Один за другим кочевники проходили сквозь дыру в родное стойбище. Последней в дыру шагнула колдунья, бросив на лла Ниахате неприязненный взгляд, однако ничего не сказав. Уже по ту сторону она достала толстую иглу, вдела в неё невидимую нить и начала зашивать прореху в пространстве. Когда последний стежок был сделан, воздух со свистом взвихрился, подняв пыль. Все закрылись рукавами, а когда отняли руки от лиц, площадь выглядела, как раньше. Дыра схлопнулась. Лишь несколько хлопьев густого чёрного пепла упали на камни, которыми была вымощена площадь.

Только тогда наместник очнулся.

— Как же... как же так? Схватить их! Казнить! Всех казнить!

Стражники бестолково метались по площади, выискивая врага, который давным-давно был далеко отсюда. Кто-то бросился открывать ворота и вернулся с уже известной всем новостью, что ворот заклинило... Над всем этим загремел зычный голос кузнеца:

— Остановитесь! Вы хотите навлечь на себя немилость духов?

— Что? — наместник, кажется, не до конца разобрался в происходящем. — Немилость духов? Да как ты сме... что ты имеешь в виду?

— Ночь не закончилась, господин, — спокойно и рассудительно произнёс кузнец. — Да вы и сами понимаете: если пожелаете наказать кочевников за эту кражу, духи заберут у вас сына. Такова справедливость новолуния. Поэтому лучше успокоиться...

Дальше лла Ниахате не слушала. А кузнец-то, оказывается, мастер заговаривать зубы! Наместник наверняка успокоится — он человек в сущности незлобивый, всего лишь семью хотел защитить. Если не ночные духи, так боги это наверняка учтут.

Широко зевнув, лла Ниахате потёрла глаза. Ух и ночка же выдалась! Всем ночам ночка. Хорошо, что она закончилась, и все остались живы. Ну да, старика барабанщика выпорют — надо же наместнику на ком-то злость согнать! Но хха Сафиату и сам виноват: нечего скрывать пропажу дочери! Хорошо хоть кочевники порядочные попались, девушку не обидели, а случись кто другой — что тогда делать прикажете? Рыдать, обнявшись?

Ладно, жить барабанщик останется, да и Соголон, скорей всего, с утра окажется в объятьях жениха, так что свою задачу лла Ниахате выполнила: невесту Тунка-Менину вернула. Надо бы юноше намекнуть, когда он с оплатой заявится, что сваха тоже не против на свадьбе погулять. Теперь она жениху с невестой не чужая, а к их судьбе прямое отношение имеет!

Ну да это случится после, а теперь спать пора. Ох, как же хочется спать...

Лла Ниахате и не помнила толком, как стражники, собравшись гурьбой, всё-таки открыли ворота форта. Не помнила, как добралась до дому. Помнила лишь, как оттолкнула руки лла Нунгу, оставшейся в доме дожидаться хозяйку, и не дала себя раздеть. Детский палец вновь отправился в заветную шкатулку. Время его не пришло — и хорошо, что не пришло! Вот бы никогда и не приходило...