Шрифт:
Внизу все приветствовали кого-то, кто время от времени показывался из провала, чтобы забрать свои проклятые дары. Тварь была крупной – даже с наблюдаемой высоты казалась таковой; желтоватого цвета, косматая, нервически передвигающаяся. Размерами она достигала гиппопотама, видом представляла нечто в высшей степени психоделическое. Пять лохматых голов без шей торчали из конического туловища: первая была очень маленькая, вторая крупнее, третья и четвертая – одинаковые по величине и самые большие из всех, а пятая – малая, но все же больше первой.
Головы резко выбрасывали вперед странные, костистые с виду придатки, которые алчно загребали в необъятных количествах пищу, возложенную перед провалом. Время от времени тварь резво выскакивала из своего укрытия, а затем скрывалась там столь же странным образом. Способ ее передвижения был настолько непостижимым, что я замер, уставившись в изумлении и ожидании, когда она явится еще раз из своего напоминающего пещеру логовища.
И монстр явился… и при его виде я в ужасе повернулся и стремглав помчался в темноту, спасаясь бегством, вверх по крутой лестнице – прянул в неведомое, исполненное широких ступеней, приставных лестниц и наклонных плоскостей.
Не знаю, что направляло и подгоняло меня. Быть может, знания, почерпнутые из тех видений, быть может, чутье. А впрочем, наверное, весь этот инцидент лежал в области привидевшегося – иначе я никогда не встретил бы день распростертым на песчаной равнине Гизы прямо перед ухмыляющимся и порозовевшим от рассветного солнца Великим Сфинксом.
Никаких доказательств правдивости такой версии у меня нет – но все же не дает мне покоя тот вопрос: какое же колоссальное, вызывающее отвращение чудовище исходно являл собой Сфинкс? О, будь проклято то зрелище – вымышленное или действительное, – что вселило в меня ужас, подобного которому я никогда не испытывал: неизвестное божество мертвецов, наслаждавшееся гнусными подношениями лишенных души казусов, само существование коих – роковая ошибка… Пятиглавая тварь размером с гиппопотама… всего-то – передняя лапа!
Но полно, все опасности миновали.
Я выжил… и верю – желаю поверить, – что все это мне лишь пригрезилось.
Ночь в музее [2]
Именно праздное любопытство впервые привело Стивена Джонса в музей Роджерса. Как твердила молва, изваянные из воска экспонаты, выставленные там, в чудном подвальном помещении на Саутворк-стрит, за рекой, превосходят любую из работ мадам Тюссо в жутких качествах. Скептик по природе, Джонс решил увидеть все своими глазами – и, как оказалось, слухи о музее были далеко не беспочвенны.
2
Данный рассказ написан Лавкрафтом в 1932 г., впервые опубликован в июле 1933 г. в журнале “Weird Tales”. Примечательно, что во многом он перекликается с рассказом британского писателя А. М. Берриджа «Восковая фигура» (“The Waxwork”), изданном в 1931 году в сборнике «Кто-то в комнате» (“Someone in the Room”) под псевдонимом “Ex-Private X” («Отставной солдат Икс»). Беря основную идею о том, что человеку, согласившемуся остаться в закрытом на ночь музее, в какой-то момент начинает казаться, что экспонаты вокруг него – живые, Лавкрафт насыщает сюжет многочисленными подробностями собственной мифологии и «повышает ставки» ужасающего; в то время как герой Берриджа настолько верит в собственную галлюцинацию, что та фактически убивает его, «Ночь в музее» сталкивает героя с двойной угрозой – сперва обыденной, а затем, когда читатель расслабился и уже не ждет от истории подвоха, – паранормальной.
В конце концов, не столь обычен был здешний парад чудовищ. Конечно, присутствовали классические банальные душегубы и кровопийцы – Анри Ландрю, доктор Криппен, мадам Демерс, Риццио, леди Джейн Грей, бесконечные искалеченные жертвы войн и революций, дьявольские Жиль де Рэ и маркиз де Сад, – но было и другое, невольно захватывающее дух, держащее в музее до возвещающего о его закрытии звонка. Ординарным создавшего подобную выставку художника язык не поворачивался назвать. На всех экспонатах лежал несомненный отпечаток воображения – темного, но по-своему гениального.
Впечатлившись, Джонс решил выведать, кто заведует музеем. Разрозненные источники утверждали, что сэр Джордж Роджерс, хозяин и автор выставляемых работ, определенное время трудился под покровительством мадам Тюссо, но был уволен после некоего инцидента, о котором мало что удалось узнать. Кто-то брался утверждать, что виной всему была явная прогрессия душевной болезни Роджерса, вращавшегося долгое время в тайных оккультных кругах; но все эти слухи почти никак не влияли на репутацию его личного музея в подвале, в чем-то даже играя ей на руку.
Страстями Роджерса служили тератология и визионерия, подпитываемая образами из ночных кошмаров. На иных его работах это отражалось столь сильно, что они перекочевали в специальную закрытую секцию, подальше от глаз излишне впечатлительных особ. Именно этот альков не для всех столь очаровал Джонса. Сколь бы иррациональными ни казались запечатленные в воске существа, мастерство Роджерса наделяло их устрашающим жизнеподобием. Наряду с богами и монстрами известных мифов, наподобие сестер горгон, гарпий, змиев и циклопов, были здесь представлены и персонажи куда более темных и загадочных древних легенд. Нагромождение бесформенной черной плоти, Цаттогва, соседствовал с величественным щупальцеликим Ктулху, слоноподобный Шогнар Фогн высился над наводящими ужас тварями «Некрономикона», «Книги Эйбона» и «Невыразимых культов» фон Юнтца. Сильнее всего в дрожь приводили те, что были придуманы и исполнены самим Роджерсом, – столь жуткие, что ни одно предание не смогло бы донести до разума смертного подобные образы. Иные являли собой омерзительные пародии на привычные человеческому разумению формы земной органической жизни, в то время как другие казались взятыми из лихорадочных снов о бесконечно чуждых далеких мирах в мрачных глубинах космоса. Что-то в них было от химер с фантастических полотен Кларка Эштона Смита, но даже краска и холст мастера блекли в сравнении с объемностью воска, застывшего во всех этих ужасных формах, и умело созданным освещением.
Джонс, тихий приверженец экстравагантных течений в искусстве, захотел пообщаться с Роджерсом лично. Глава музея согласился принять его в довольно-таки запущенной зале, совмещавшей роли кабинета и мастерской. Проход к ней находился в самом конце сводчатой выставочной галереи. Тусклый свет, проникавший сквозь немногочисленные пыльные окна, находившиеся на одном уровне со старыми булыжниками, мостившими внутренний двор, придавал зале сходство с нутром склепа. Здесь старые экспонаты, поврежденные временем или обращением, реставрировались, а новые обретали форму и жизнь. Восковые конечности, отнятые от восковых же туловищ, возлежали на скамьях; на высоких ярусах полок будто бы в беспорядке громоздились косматые парики, хищного вида зубы и смотрящие в никуда глаза из стекла. Эскизы, наброски и грубые скетчи были в беспорядке разбросаны по всей мастерской, с вешалок свисали всевозможные предметы одежды. Банки с краской, закупоренные и початые, с торчащими кверху ручками кистей, стояли прямо на полу. Ну а королевой сего помещения выступала массивная плавильная печь с нависавшей над топкой металлической емкостью. По отходящему раструбу из емкости той раскаленный воск выливался в форму – благодаря наклону, обеспечиваемому системой шарниров.