Он снова запнулся, затряс головой и задергал лицом. Казалось, это движение на время успокаивало его.

– Мое изобретение нуждается в проверке. Вот оно, здесь. Это проволочный шлем для головы. Он очень мягкий и надевается исключительно легко. Электроды касаются лба и черепа в области основания мозжечка – вот и все, что нужно. Отключите голову – и что тогда сможет действовать? Эти дураки в Олбани со своим дубовым креслом думают, что человека надо жарить с ног до головы. Идиоты! Что они, не знают, что незачем стрелять в сердце, если попали в голову? Я видел, как мрут на войне, – я лучше знаю. А еще эта их дурацкая мощная цепь, генераторы и все такое прочее. Почему они не захотели обратить внимание на то, чего я добился с помощью одного аккумулятора? Ни одной демонстрации, никто не знает, секрет только у меня. Вот почему я, Кецалькоатль и Уицилопочтли будем одни править миром. Только я и они – если я им, конечно, еще позволю… Но я должен иметь подопытные экземпляры для экспериментов. Знаете, кого я выбрал для первого раза?

Я попытался пошутить было, наскоро перейдя на дружеский утешительный тон:

– Что ж, среди политиков Сан-Франциско, откуда я родом, есть прорва подходящих экземпляров! Думаю, что смогу помочь вам. Я имею некоторое влияние в Сакраменто; если вернетесь со мною в Штаты, когда я закончу свои дела в Мексике, я прослежу, чтобы вам организовали демонстрацию.

Он ответил спокойно и вежливо:

– Нет, я не могу вернуться. Я поклялся в этом, когда эти бандиты в Олбани отвергли мое изобретение и приставили шпионов следить за мной, чтобы украсть его у меня. Но мне нужны американцы. Эти космачи прокляты, с ними все было бы вульгарно, а чистокровные индейцы – кровные дети Пернатого Змея – священны и неприкосновенны, за исключением тех, кто выбран для ритуальных жертв… И даже их нужно убивать с помощью специального обряда. Мне нужно найти американцев, не возвращаясь в Америку. Первый, кого я выберу, будет удостоен высокой чести. Знаете, кто он?

Я отчаянно тянул время:

– О, если все дело только в этом, то я найду вам первоклассных янки, когда мы доберемся до Мехико! Я знаю, где найти горнорабочих, которых долго никто не хватится…

Но он прервал меня, отрубив с новой и неожиданно властной интонацией, в которой звучало подлинное достоинство:

– Хватит, мы и так долго занимались ерундой. Встаньте и выпрямитесь, как подобает мужчине. Я выбрал вас, и вы будете благодарить меня за честь в ином мире, как ритуальная жертва благодарит жреца за то, что ее приобщают к вечной славе. Новый принцип – ни один из живущих и не мечтал о таком аккумуляторе, и может быть, больше никто не найдет такого решения за тысячу лет. Вы знаете, что атомы вовсе не такие, какими кажутся этим ученым дурням? Через сто лет какой-нибудь болван будет всерьез гадать, почему я одним ударом не уничтожил весь этот мир!

Когда я встал по его приказу, он вытянул из чемодана еще кусок шнура и выпрямился рядом со мной, протягивая обеими руками проволочный шлем. Его загорелое бородатое лицо выражало подлинный восторг. На мгновение он стал похож на сияющего эллинского жреца.

– Вот оно, долгожданное возлияние! Вино космоса, нектар звездных просторов… Лин, Иакх, Иалмен, Загрей, Дионис, Атис, Гилас… отпрыск Аполлона, убитый аргосскими псами… исчадие Псаматта… сын Солнца! Эвоэ! Эвоэ! – Он снова пел, и на этот раз его разум, по-видимому, погрузился в далекие времена учебы в колледже – сведения из эллинской мифологии так и сыпались из него. Я заметил, как близок ко мне шнур – прямо над головой, – и подумал, смогу ли до него достать, сделав какой-нибудь ритуальный жест в соответствии с торжественным настроением безумца. Попытаться стоило, и вот с возгласом «Эвоэ!» я протянул руки вперед и вверх, как бы совершая ритуал, – при этом я надеялся дернуть шнур… Но напрасно. Маньяк разгадал мое намерение и поднес правую руку к карману, где лежал мой револьвер. Слова были излишни, и на мгновение мы застыли, словно изваяния. Потом он спокойно произнес:

– Поторопитесь!

Мои мысли вновь лихорадочно заметались в поисках спасения. Я знал, что двери в мексиканских поездах не запираются, но мой спутник легко опередил бы меня, если бы я попытался открыть защелку и выпрыгнуть. Кроме того, мы мчались с такой скоростью, что в случае успеха этого плана результат мог бы оказаться столь же плачевным, как и в случае неудачи. Оставалось лишь тянуть время. Из трех с половиной часов прошло уже порядочно, а как только мы прибудем в Мехико, кондукторы и станционная полиция обеспечат мне полную безопасность.

Если бы мне удалось оттянуть момент, когда придется надевать шлем, это дало бы мне большой выигрыш во времени. Конечно, я вовсе не верил, что эта штука действительно может убить, но достаточно знал о сумасшедших и понимал, что произойдет, если она не сработает. К его разочарованию прибавится бредовое убеждение в моей причастности к неудаче, а в итоге – приступ бешеной ярости. Поэтому эксперимент следует откладывать, насколько возможно. Был и другой вариант, и если бы я все хорошенько продумал, то, возможно, нашел бы объяснение неудаче, чтобы отвлечь его внимание и заставить искать способы исправления ошибки. Я прикидывал, насколько он доверчив и смогу ли я заранее предсказать неудачу, чтобы в этом случае предстать пророком или посвященным, а может быть, и аватаром бога. Я достаточно много интересовался мексиканской мифологией, и попробовать стоило, хотя сначала я собирался прибегнуть к иным способам, а пророчество приберечь напоследок как внезапное озарение. Пощадит ли он меня в конце концов, если мне удастся убедить его, что я пророк или божество? Смогу ли я сойти за Кецалькоатля или Уицилопочтли? Все что угодно, лишь бы дотянуть до пяти часов утра, когда мы прибудем в Мехико.

Первой на очереди была старая уловка с завещанием. Когда маньяк повторил приказ поторопиться, я сказал ему о моей семье, о предполагаемой свадьбе и попросил разрешения написать родным и распорядиться своими деньгами и имуществом. Я сказал, что, если он одолжит мне бумагу и согласится отправить мое послание, я умру гораздо спокойнее. После некоторого размышления он вынес положительное решение, полез в чемодан за бумагой и торжественно вручил ее мне, а я снова сел на свое место. Я вынул карандаш, сразу ловко сломал его кончик и таким образом вызвал задержку, пока он искал свой. Протянув его мне, он взял мой сломанный карандаш и принялся затачивать его большим ножом с рукояткой из рога, висевшим у него на поясе под пиджаком. Ломать второй карандаш вряд ли имело смысл.

Не берусь вспоминать, что я писал тогда. В основном это была полная тарабарщина – беспорядочные отрывки из запомнившихся книг. Ничего другого мне не шло в голову. Я старался писать как можно неразборчивее, в то же время следя, чтобы это было похоже на письмо, потому что он, вероятно, просмотрел бы написанное, прежде чем приступать к своему опыту, и я мог представить, что он сделает, обнаружив полную бессмыслицу. Испытание было тяжким, и я каждую секунду злился на медлительность поезда. Раньше я частенько насвистывал бодрые мелодии под энергичный перестук колес, но сейчас их темп, казалось, замедлился до похоронного марша – марша на моих похоронах.