— О чём? — удивился я.

— О Комспасе. Боюсь, это становится самой актуальной проблемой сейчас. Одной из своих целей Комспас ставит уничтожение Школы и Корректоров, прекращение нашей деятельности.

— Почему?

— Вам виднее. Вы с ними встречались. И знаете что, Артём… — он смущённо отвёл глаза. — Ваша спутница… Ольга. Вы не могли бы пригласить и её? Я слышал, она больше других знает о Комспасе.

— Попробую, но ничего не обещаю.

— Разумеется, но всё же попытайтесь. Если мы не можем защитить детей от этой угрозы, то должны хотя бы дать им максимум информации.

— Возможно, мораториум заработает уже сегодня, — поделился я с ним своей надеждой.

— Да, я слышал, что вы достали деталь. Но они не могут всё время сидеть в Центре, они Корректоры, их работа в Мультиверсуме. Раньше проблема Комспаса не стояла так остро…

— Я понимаю. Сделаю, что могу. Пойдём, Насть, навестим друзей и поищем транспорт для переезда.

Ивана и Ольгу нашли на площади. Рядом слонялась, задумчиво вытирая руки ветошью, дочь Ивана, Василиса. Они, вместе с руководителем Конгрегации и ещё несколькими незнакомыми церковниками, рассматривали мораториум. На вид он казался целым, но отчего-то не работал.

— Что не так? — спросил я Ивана.

— Да вот чёрт его поймёт, — ответил он, почесав в затылке, — вроде, всё так. Но не тикает.

— Не та деталь? — мне стало нехорошо от мысли, что всё было зря.

— Деталь та самая. Встала, как тут и росло. Но… инструкции к нему нет, сам понимаешь.

— Мы ищем все упоминания о мораториуме в архивах, — сказал церковник, — но большая их часть в Библиотеке, а там, увы, не горят желанием с нами сотрудничать.

— Хреново, — сказал я, — но я тут с личным вопросом. Иван, я возьму УАЗик? У меня переезд.

— На УАЗике ты опухнешь перевозить, — не согласился капитан. — В нём места мало, а семья у тебя большая. Может, дирижаблем перекинем?

— Да ладно, — удивился я, — такую дуру ради пары сумок гонять?

— А что там гонять? Подошли, опустили трап, загрузили, перелетели, опустили трап, выгрузили. Быстрее, чем УАЗик заводить-прогревать. Опять же, колхозом ловчее. Там, поди, уборка, пыль протереть, окна помыть. Светлана готова помочь, да и Лене бы отвлечься… Она переживает за Сергея-то. Всем миром быстро вас обустроим и устроим мозговой штурм, как нашего механика вернуть.

— Да я только за, вместе веселее.

— Пап, я тут останусь пока, можно? — сказала Василиса. — Подумаю ещё. Кажется, что вот-вот пойму, в чём проблема, но потом раз — и ускользает. Как будто она на виду, а я не замечаю.

— Как знаешь Вась, только не долго. А то я волноваться за тебя буду. Время тревожное сейчас. Ну и вообще, иногда лучше не биться головой о вопрос, а отойти и переключиться. Дать подсознанию поработать.

— Я быстро. Я вас найду потом, не бойся. Дирижабль издалека видно.

Пустой дом оказался огромен. Два этажа, соединённых широкой парадной и узкой чёрной лестницами. На первом — большой темноватый холл, библиотека, в которой даже сохранились старые книги, гостиная с камином, четыре небольших жилых комнаты. Кухня — с дровяной чугунной плитой и деревянными шкафами. Здесь же спуск в подвал — но это потом, не всё сразу.

Наверху — роскошные спальни, наводящие на мысль, что скромные комнаты внизу — для прислуги. Похоже, здешнее общество было более сословным, чем сейчас. Сегодня в Центре это не так заметно, хотя я тот ещё антрополог. Может, и сейчас половина людей на улице — прислуга другой половины, а я и не в курсе.

«Спальня» тут — не комната с кроватью, а практически квартира в нашем понимании. Три смежных помещения — гардеробная с раздвижными шкафами и чуть мутноватыми старыми зеркалами от пола в человеческий рост, нечто вроде столовой-кабинета, и, собственно, сама спальня — с кроватью на резных ножках, прикроватными столиками, шкафчиками, раздвижными бумажными ширмами и маленьким санузлом весьма архаичного вида. Сидячая ванна, не эмалированная, а почему-то медная, с высокими гнутыми бортами, над ней — жёсткая лейка душа и бронзовые краны с фигурными вентилями. Непривычной формы фаянсовый унитаз с высоким бачком, раковина-тумбочка и овальное зеркало над ней. Всё такое… викторианское. Хотя я не уверен, что употребляю это слово правильно. Как будто мы перенеслись в конец девятнадцатого века. Гнутое, резное, вычурное и пестроватое. Косяки дверей в причудливой резьбе, массивная деревянная мебель на изогнутых ножках, обои с цветочным орнаментом, большие плафоны узорчатого стекла, пыльные бархатные тяжёлые шторы на грязных до непрозрачности стрельчатых окнах. Непривычно и странно, но…

Открыв дверь следующего помещения, я понял, что вот оно, то место, которое придумано кем-то для меня.

Это кабинет, выдающийся эркером стеклянных, от пола до потолка, окон в зелень давно заброшенного сада. Между окнами стоит массивный, как крепостной бастион, стол из полированного дерева. За ним — кожаное кресло на резной основе, всем своим видом обещающее солидное удобство и основательность. Книжные шкафы за толстыми гранёными стёклами в тонких бронзовых рамках, светильники в виде металлических птиц, держащих в клювах цветные шары абажуров, а главное — небольшой, отделанный тёмно-шоколадным гладким камнем камин, перед которым расположилось роскошное кресло-лежанка, со столиком под напитки, изящным бронзовым торшером, подставкой под ноги и откидным пюпитром для книг. На этой штуке хотелось провести остаток жизни — с книгой и бокалом, глядя на огонь камина сквозь рубин вина.