— Одевайся живее, у тебя три минуты: не смотри на часы, я чувствую время… Сашка в яслях, может, увидишь его в следующий раз. Когда сможешь, будь со мной опять — я хочу тебя, я люблю тебя, я жду тебя. Теперь наклони голову… вот так… — и влепила мужу оглушительную пощечину.

— Знаешь — почему?

— Знаю. Я не был дома слишком долго.

9 января 2126 года.

Московский риджн, Чеховский дистрикт.

Дмитрий Сомов, 33 года, и некто Падма, возраст не имеет значения.

— …Пора вставать.

В первое мгновение Дмитрий не испытывал ничего, помимо животного, панического ужаса. От этого он на секунду потерял представление о том, где находится.

— Ну-ну. Что же дергаешься так, дружок… Нет причин пугаться. И нет времени, кстати.

— Кто?! Кто вы?

— Быстро же ты забыл мой голос, голубчик… Это я, Падма. Бьюсь об заклад, ты ждал меня и желал моего прихода. Вот, я здесь, и у меня к тебе дело.

Было два часа ночи. Сомов покосился на дверь.

— Нет-нет. Дверь заперта. Неужели ты мог подумать… Ха. Хе-хе. Не нужно колдовать с замком тому, для кого открыта любая дверь этого мира.

Ужас отпускал его медленно, очень медленно. Ледяными пальчиками пощекотал горло, ледяным дыханием поморозил веки, ледяные клыки вытащил из сердца. Никогда прежде Падма не являлся вот так, среди ночи, деловитым призраком. Дмитрий подумал, что ему, видимо никогда не удастся до конца постигнуть весь масштаб возможностей той странной организации, которая приняла его два десятилетия назад под свое крыло. Непонятливый рядовой — вот он кто. Столько лет прошло, а он все еще рядовой, и даже среди рядовых, скорее всего, новобранец, салага…

Пока Сомов продирал глаза, Падма устроился в кресле, у изножия. На нем был какой-то длинный балахон, то ли плащ с длинными полами, то ли… не разобрать. И еще старомодная шляпа с полями, самую малость опущенными книзу. Настоящий музейный экспонат двухсотлетней давности.

— Не проявляешь удивления? Одобряю.

— Добрый де… Здравствуйте. Что же вы так поздно?

Падма сделал паузу. Вопрос Дмитрия как-то сам собой превратился в нелепость. А его собеседник явно не собирался тратить время на нелепости.

— Начну с того, что ты застрял, Сомов.

— Я… отказываюсь понимать.

Он, конечно же, понял. Должность линейного инспектора, внимание слабой, проигрывающей консорции, латаный-перелатаный бюджет, полный проигрыш в борьбе за лидерство с Мэри… Да, он застрял. Но такие вещи должен произносить кто-то другой. Пусть они звучат подобно вердикту, иначе невозможно ни до конца осознать их, ни, осознав, поверить в их власть над твоей судьбой. Падма высказал вслух самую сокровенную печаль в его жизни; к тому же, Падма сделался грубее, чем раньше. Сомов никак не мог отделаться от ощущения, что голос его собеседника звучит как-то… чуть-чуть по-хамски.

— Ты все отлично понимаешь. Тебе нужен билет наверх, а судьба тебя туда не пропускает. Скажем, должность директора, для разнообразия… Самую малость деньжат. Умному человеку приличествует более послушная и терпеливая женщина… Либо ты, Сомов поставишь своей девочке прямо на рот заплатку из евродолларов, либо она всегда будет с тобой… в позе сверху. А для закрепления успеха — членство в консорции «Черная звезда», эти, кажется, у вас делают погоду?

Риторический вопрос, прозвучавший с оттенком крайнего пренебрежения… Дмитрий не решился отвечать; разговор занимал его, хотя и унижал. Должность директора — это очень много. Во всем офисе на четыреста человек лишь три директора, и никто из них, по общему ощущению, не намеревался уходить со своего места. Никого не двигали наверх, никого не смещали, никто не подавал признаков желания сменить работу. Прыгнуть в директорский кабинет из линейных инспекторов — настоящий триумф… но как?

— Представь себе, дружок: ты явишься к своей… этой… Мэри… в одежде, которая стоит больше, чем ее жилая кубатура, сообщишь о переменах в карьере и разложишь цыпочку прямо здесь же, у входа. А если не пожелает, сменишь ее на более сговорчивую даму. Уровень твоего интеллекта должен давать тебе кое-какие права сверх штатных… Не ты ли тащишь на себе работу целого управления?

Разумеется, так оно и было. Он выполнял обязанности как минимум трех бездельников, — помимо собственной нагрузки. И дела шли лучше, чем если бы бездельники разом взялись за ум и принялись работать с утра до ночи… Про Мэри, в общем, тоже правда. Он не хотел всегда быть на лопатках. Повышение наверняка помогло бы кое-что изменить. Но он не мог не защитить ее хотя бы формально:

— Не стоит в таком тоне говорить о женщине, которую я…

— Дурак!

Сомова охватило замешательство. Он еще посмел открыть рот, намереваясь договорить, но пошевелить языком ему уже не хватило смелости.

— Послушай меня, дружок, — продолжил Падма, — во-первых, она бы слова не сказала в твою пользу. А ты… ведешь себя как патентованный подкаблучник. Во-вторых, ты обязан слушать меня и повиноваться. Когда я рядом с тобой, чувствуй себя, как червяк, над которым занесли ногу с явным намерением раздавить. Пока ты осознаешь свое положение в полной мере, тебя не раздавят. Твои главные добродетели — смирение, исполнительность и покорность. Все. Понял?