— Разрешите, товарищ майор? Рядовой Зорин.

Майор внимательно посмотрел на вошедшего.

— Зорин? Это вы ребят дорогой веселили?

— Так точно! — вытянулся Валерий.

Майор оживился:

— Мне о вас рассказывали. Молодец!

Лицо Валерия просветлело.

— Так вот, я в ансамбль хотел…

— Ансамбля у нас нет, — мягко перебил его майор, — а свою художественную самодеятельность при батальоне мы создадим и руководитель уже есть. Консерваторию в Ленинграде закончил. Теперь надо способных хлопцев подобрать, вроде вас. Вы тоже учились?

— Нет, — упавшим голосом произнес Валерий, — так я… после работы.

— Не беда, — подбодрил его майор, — и здесь вы после работы будете заниматься. Времени хватит.

Зорин опустил голову. Мечта об ансамбле провалилась.

— «Нашли дурака, после работы, — думал Зорин, возвращаясь в барак. — Что я им, двужильный?»

На другой день Валерия положили в санчасть. Поморозил ноги. Почти всю зиму с небольшими перерывами Зорин пролежал в батальонной санчасти. На работу его больше не посылали, заставляли топить печки. Он побледнел, похудел, и Николай жалел его. Не помогало Зорину ни усиленное питание, ни богатые посылки с продуктами из дому. Врачи стали подозревать у него заболевание легких. Хотели отправить в окружной госпиталь, но Валерий запросился домой. В их городе есть знакомый профессор, который лечит туберкулез. Вот если бы отпустили домой.

В апреле Колосов провожал своего земляка до станции. Дорогой наказывал передать привет знакомым в депо, по-дружески советовал беречь себя. Зорин вдруг остановился.

— Ладно, Коля, возвращайся. Дальше я сам донесу. Спасибо.

— Ты же слабый. Тяжело тебе, — возразил Николай, не отдавая чемодана, но, взглянув на Зорина, замолк. Многие безнадежно больные ведь не любят, когда напоминают им о их беспомощности.

— Ты что, жалеешь? — усмехнулся Зорин. — А мне тебя жалко. Долго тебе еще здесь припухать.

— Припухать? — удивился Колосов. — Мне здесь не тошно. — И видя, что Зорин в сомнении покачал головой, заговорил убежденнее: — Скоро батальон паровоз получит — на него перейду. Домой с правами приеду.

— Хочешь, посоветую, как отсюда выбраться?

— Как? — Колосов поставил чемодан на дорогу.

— А вот слушай. Ты думаешь я больной? Дудки. Я врачей все время темнил.

Колосов удивленно поднял брови.

— Чего на меня уставился? Непохож я на здорового? — усмехнулся Валерий. Он с удовольствием, до хруста в суставах, потянулся и показал на большое кряжистое дерево, что росло у дороги. — Я такой же больной, как этот кедр. А что худой, беда небольшая. Мясо нарастет, были бы кости.

Николай чувствовал, как наливается кровью лицо и темнеет в глазах. Сдерживая себя, он с презрительным спокойствием посмотрел Зорину в глаза, смерил его взглядом с ног до головы и выдохнул:

— Подлец!

И повернувшись, зашагал обратно.

Но Зорин нагнал его, забежал вперед и загородил дорогу.

— Ты что, поверил? Я же пошутил! Это капитан один рассказывал, со мной вместе лежал в госпитале. У них такой мудрец нашелся. Сразу разоблачили. А я действительно больной. Видишь?

Он тяжело и сухо закашлял. На глазах выступили слезы.

— Коля! Неужели донесешь на меня? Вернут, родных не увижу. Умру здесь.

Николай сплюнул под ноги:

— Уйди, гад, с дороги, а то последний дух из тебя вытряхну. Ну!

В казарме, кроме дневального, никого не было. Николай лег на кровать.

«Каков гад! Больным притворялся», — злился про себя Николай.

Но через несколько дней забыл о Зорине.

Летом в батальон пригнали два паровоза. Николая назначили помощником машиниста, а через год он, закончив курсы, получил право на управление паровозом.

Прокат бандажей возрастал. Величина его достигала четырех миллиметров. Еще три миллиметра, и надо снова брать паровоз на подъемку. Наезжено всего двадцать тысяч километров, а бригада обязалась довести пробег между подъемками до ста тридцати тысяч километров: на тридцать тысяч перекрыть старые достижения. Когда стояли на промывочном ремонте, к паровозу подошел инженер депо Сорокин.

— Почти по миллиметру в месяц, — инженер двинул бровью в сторону паровоза. — Спешу поздравить, Сергей Александрович. Вы накануне нового рекорда. Только лавров на этот раз не будет. Скорее всего… иголки.

— У нас шкура толстая, — ответил Круговых, стараясь сохранить спокойствие. — И до уколов и до ожогов привычная.

Сорокин снисходительно улыбнулся:

— Если вы, товарищи, читаете газеты, то должны знать: старый рекорд уважаемого Сергея Александровича давно перекрыт. Курганский машинист Утюмов установил новый — сто десять тысяч километров, а москвич Огнев проездил на своем паровозе без подъемки сто пятнадцать тысяч.

— Что вы нам все о рекордах? Спортсмены мы, что ли? — громко произнес Александр Яковлевич Чистяков, сменщик Круговых, невысокий плотный человек с рыжими усами. Сорокин зачем-то вытащил из кармана блокнот, снова положил его на место и сказал: