Проводив машиниста, Зорин облегченно потер руками.

Теперь часто оставался после работы в кабинете на ночь и занимался. Боясь, что Владимир Порфирьевич обидится, вместе с ним оставался Сорокин. Обычно бесцельно перечитывал старые бумажки. Пусть начальник видит его усердие.

Однажды Зорин спросил инженера:

— Геннадий Федорович, как вы думаете устраивать свою жизнь?

То, что Зорин называл его официально на «вы», насторожило Сорокина.

— На ваше милосердие надеюсь, Владимир Порфирьевич. Тешу себя надеждой, что вы не оставите меня.

Зорин вздохнул и, порывшись в бумагах, нашел очередную директиву из управления, протянул ее инженеру.

— Читай. Это приказ об очередном сокращении. Ваша должность ликвидируется.

Сорокин сначала покраснел, потом кровь отлила, к лицо сделалось бледным, а губы посинели, будто инженер только что искупался в холодной воде.

— Как же вы без инженера… То есть мне теперь куда?

— Учиться, — бесстрастным голосом произнес Зорин.

— Где учиться?

— Где все. В электровозный поступай. На третий курс примут.

— Да я теперь за первый не сдам, — сознался Сорокин. — Да что там — за седьмой класс забыл! Столько лет за книги не брался.

— Ну, тогда остается одно, начинать сначала. Слесарем, например, — посоветовал Зорин и встал. Он долго стоял у окна, смотрел на горы, утонувшие в предрассветном тумане, думал о жизни, о непутевом сыне, о будущем. А за окном становилось светлее и светлее. На востоке, над горным перевалом, разгоралась новая заря.