Подобрали его только через двое суток рыбаки, случайно проходившие мимо острова. Удивились чрезвычайно, когда он, вылезши из своих кустов, истошно закричал и замахал им руками, сначала даже глазам своим не поверили, но потом, ощупав исхудавшего за эти дни Ивана, убедились, что это действительно он, и погрузили его в лодку.

Потом выяснилось, что верные Ивановы друзья, пропьянствовав почти всю ночь, поутру опохмелились предусмотрительно оставленной заначкой и стали собираться по домам. Про Ивана как-то забыли и стали искать его, только когда уже причалили к родному берегу. Делать нечего — пришлось возвращаться. Но Ивана, как ни странно, под кустом, где он должен был лежать, не было. Обошли остров — нет Ваньки. Покружили по соседним островам — пусто. Вернулись в село, собрали мужиков и поехали уже на трёх лодках — результат тот же. Двое суток ломали голову над тем, куда же мог деться Иван, потом решили, что, скорее всего, он спьяну полез в воду да и утонул, поэтому и не нашли его. Мать за это время поседела от горя, Ванька- то у неё один был, но в смерть сына она не верила, хотя друзья уже мысленно похоронили его и даже выпили за упокой души.

Нашли Ивана на четвертый день после того, как он пропал. Двое суток он просидел в полном одиночестве на острове, а куда ещё два дня делись — не помнил, и всё рассказывал о каком-то свете и о голосах таинственных. Но сначала-то решили, что это он с перепугу бредит, однако потом уже, когда бредни эти стали переходить в навязчивую идею, стало ясно, что головкой Иван крепко тронулся. ещё как на грех дед Данила — хлыстовский вожак — внушил Ивану, что не глюки все это были, а являлись Ивану ангелы, и, стало быть, жизнь свою он теперь должен пересмотреть и прийти к истинному Богу.

С тех пор и стал Иван ходить в хлыстовскую общину. Мать и плакала, и кричала, причитая, что не для того она сына нашла, чтобы вновь его потерять, но Иван рассеянно слушал её, глядя куда-то в стену, и все равно уходил. В город он больше не вернулся, и теперь каждую свободную минуту просиживал в избе у старика Данилы.

Москва, 2 июня 1998 года.

Борисов сидел за своим рабочим столом все в той же позе сфинкса и задумчиво дымил сигаретой, вытащенной, судя по утыканной окурками пепельнице, из второй начатой за сегодняшний день пачки «Явы».

— Ну, что? Как дела?

Борисов выглядел усталым, что бывало чрезвычайно редко.

— Все в порядке, Юрий Николаич. У Большакова был — он мне вон целую кучу какого-то хлама насовал...

— Хлам не хлам, а всё, чем богаты. Сведений-то по нашему делу, сам понимаешь, раз-два — и обчёлся, так что тут любая статейка мало-мальски приличная пригодится. Что-нибудь накопал?

— По первому впечатлению, похоже на уфимскую аномалию. Сегодня вечером засяду за эти бумажки и ещё покумекаю.

Майор удовлетворенно кивнул.

— Ну, сегодня вечером, может, и не стоит. Соберись хорошенько, отдохни. Это ведь я только предполагаю, что мы за неделю там управимся, а как в действительности дело пойдет — неизвестно. А почитать ты и в поезде успеешь... Прибарахлился маленько?

— Да, газовый пистолет взял, ещё электрошокер какой-то новомодный. — Ренат мне разрекламировал... Ну, а того, что в чемоданчике, я думаю, нам за глаза хватит.

— Может, и так. Табельное оружие всё-таки прихвати на всякий случай.

— Слушаюсь, босс.

— Завтра с утра я за тобой заеду. Барахла, понятное дело, много не набирай, но постарайся выглядеть знаешь как... В общем, роль этакого интеллигента-раздолбая, туповатый такой член-корреспондент большого размера. Можешь для такого случая даже очки у Большакова позаимствовать.

— Для такого случая у меня и свои есть.

— Ну все, до завтра.

R.

Вначале Виталий решил было, что Пётр Васильевич, как назвал себя сотрудник «ректората», предлагает ему доносить на товарищей-студентов в обмен на то, что ему, Ларькину, простят его прогулы и попадания в вытрезвитель, и отказался.

— Ты не понял, — по-прежнему спокойно сказал Пётр Васильевеич. — Стукачей нам хватает. Тебе предлагается стать кадровым сотрудником. Со временем, конечно. Это не значит, что на кадровых сотрудниках не лежит обязанность своевременно информировать руководство о тех вопросах, которые входят в его компетенцию. Но когда ты немножко подучишься, ты поймешь, насколько оправдано применение моральных критериев к работе нормального, самого обычного административного аппарата.

Ларькин ничего не понял из этой галиматьи и спросил:

— И что я должен буду делать?

— Учиться. Не меньше, а больше, гораздо больше, чем раньше. Нам нужны не просто хорошие, а лучшие кадры.

— Я не смогу учиться на биофаке.

— Это из-за англичанки, что ли?

Виталию не хотелось говорить на эту тему. Но у него и впрямь к тому времени началась обычная для второкурсников студенческая дурь: он решил, что ошибся в выборе профессии.

— Это пройдет, — предрек Петр Васильевич. — Но если и впрямь что-то серьезное, перейди на другой факультет. Например, на химический.