Командир взвода вступил в переговоры и, насколько это было возможно, популярно объяснил, что его взвод прибыл для ремонта канализации, что к ВОХРе они никакого отношения не имеют, про бунт не знали и т. д. и т.п. Каждое слово командира обкуренные бандиты встречали хохотом.

Но, похоже, речь возымела действие. Ларькина со товарищи обыскали, отобрали на всякий случай лопаты и заперли в пустом гараже, поставив часовых. Хотели их использовать как заложников в переговорах с властями. Ночью по сигналу командира взвод поднялся, по-тихому снял часовых и, овладев незаконно отобранным орудием производства, в течение получаса вырезал бандитскую охрану. Потом доблестные стройбатовцы добрались до штаба мятежников и за считанные минуты все теми же саперными лопатками покрошили в мелкий салат новоявленных душманов, после чего погрузились на автобус и преспокойно вернулись в родной лагерь, открыв путь войскам МВД.

От всей этой операции у Ларькина осталось всего одно яркое воспоминание: чудовищно громкий хруст черепов и переламывающихся под ударами саперных лопаток шейных позвонков и мощные фонтаны ярко-алой крови, вырывающиеся из обезглавленных тел. Ни тошноты, ни приступов истерической дрожи, которые должен был бы испытывать, по мнению Виталия, впервые убивший себе подобного человек, — ничего такого он не ощущал. Но ему, несмотря на всю его медицинскую практику, было просто противно, и навязчивый звук ломающихся костей, по своей тошнотворности сравнимый разве что со звуком железа по стеклу, ещё долго преследовал его в кошмарных снах.

Лаборатория оказалась не просто засекреченной. Она была суперзасекреченной и занималась научными исследованиями и разработками новейших психотропных веществ. Одновременно с ученой степенью Виталию было присвоено звание капитана ФСБ. Вскоре после этого его прикомандировали к отделу по борьбе с оргпреступностью, как специалиста по наркотическим веществам. Но проработал он там недолго.

В ГРАС Ларькин попал, как ему казалось, случайно, Борисов, приносивший в лабораторию какие-то материалы для экспертизы, притворился, что только сейчас заприметил способного молодого кандидата медицинских наук. Завел разговор, сказал, что в только что образованный отдел требуется толковый эксперт. Предложил Виталию новую работу. Работу необычную и интересную, значительно отличавшуюся от той, которой Ларькин занимался до сих пор. Виталий, испытывавший страсть к перемене деятельности и мест обитания, подробно расспросив Борисова, согласился работать в ГРАСе.

И началась новая жизнь.

Астрахани, 4 июня 1998 года.

Когда Кузнецов с Борисовым удалились на кухню, Ларькин, подвинувшись ещё поближе к Ольге, спросил:

— Послушайте, а почему вы называете Кузнецова дядей? Он ведь вам, как я понял, не родственник.

Ольга пожала плечами.

— Не знаю, его все так называют... Я имею в виду близких друзей, коллег. Он очень умный и интересный, но какой-то... — Ольга задумалась, подбирая нужное слово, — летящий, что ли, безалаберный. Знаете, типичный такой ученый — Рассеянный с улицы Бассейной. У меня называть его Валентином Евгеньевичем язык просто не поворачивается.

— Понятно, — и Ларькин замолчал, думая, как бы перейти к делу.

Но Ольга продолжать разговор, по-видимому, не торопилась. Она внимательно посмотрела на Ларькина, как будто пытаясь разглядеть в нем что-то, даже ему самому неведомое, и вдруг спросила:

— Скажите, пожалуйста, а когда вы родились?

Ларькин несколько опешил от такого неожиданного вопроса, а ещё больше притворился, недоуменно посмотрев на Ольгу:

— День рождения у меня ещё не скоро, в ноябре.

— А число, год? — настойчиво переспросила она

— 19 ноября 1968 года, — слегка приврал он. — А почему вы спрашиваете?

— Всё понятно, вы Скорпион, как я с самого начала и предполагала, — поставила диагноз Ольга.

— Ну и что из этого следует?

— Из этого следует, что если вы родились в 1968 году, то Солнце у вас находится в соединении с Нептуном.

— В каком смысле?

— Ну, в вашем гороскопе, в натальной карте рождения угловое расстояние между планетами Солнце и Нептун равно нулю.

— И что из этого следует? — Ларькин скептически набычился. — Не люблю я всех этих гороскопов — вечно они сулят мне какую-нибудь удачу типа выигрыша в лотерее и постоянно обманывают.

— Из этого следует, что у вас все получится. — Ольга снова улыбнулась своей загадочной улыбкой. Просто Мона Лиза какая-то. — Соединение Солнца с Нептуном делает человека восприимчивым к различным тонким вибрациям космоса. Нептун ведь — это планета всего мистического, загадочного, иллюзорного. Солярис помните?

Ларькин не очень помнил, но кивнул головой.

— Так вот, и с вами может происходить что-то подобное, если вы, конечно, не алкоголик, потому что Нептун ещё и за это, — Ольга щелкнула себя по горлу, — отвечает.

— Нет, я не алкоголик, — решительно сказал Ларькин.

— Вот и хорошо, значит, вас пустят.

Ларькин хотел было спросить, куда и зачем его пустят, но потом решил не связываться с этой астрологиней — всё равно ничего толком не скажет.

— А по поводу хлыстов... — Ольга перестала рассматривать Ларькина и приняла вид ученой дамы. — Секта эта образовалась не после раскола, как многие думают, а несколько раньше. ещё в середине XVII века беглый солдат Данила Филиппович, по преданию, выбросил священные книги в Волгу и учредил культ самого себя. В качестве основной заповеди он изрек следующее: «Я тот бог, который предсказан пророками, сошел на землю спасти род человеческий, другого бога не ищите».