– Почему везде такая жопа, а тут такой ништяк? – удивляется Натаха.

– Потому сто это совсем другое место, – ответила Сэкиль.

– Как так? – спросил я. – Мы же пришли сюда через пролом в стене, это то же самое пространство.

– Помнис ту крадовку, где мы скрыварись? Она быра твоё место. Наверное, в твоей зизни быра такая крадовка, и она быра как безопасность, да?

– Да, в детдоме, – вспомнил я внезапно. – Старая кладовка, от которой потеряны ключи. Я их нашёл. Я прятался там, когда не мог больше драться. Там было никому не нужное старьё, и завхоз так и не собрался поменять замок. Это был мой личный рай – одиночество. Я мог не есть сутками, лишь бы не выходить. Но потом приходилось возвращаться, конечно, иначе меня бы искали и в конце концов нашли. Тогда я больше не смог бы там прятаться.

– Ты вспомнил! – поразилась Натаха.

– Только это.

– Невазно, знасит, вспомнис ессё! А это место кто-то специально сдерар для себя. Знать бы, кто…

– Я, кажется, знаю… – я встал, открыл стенной шкаф и набрал на клавиатуре сейфа «1307».

Сейф щёлкнул и открылся.

– А-бал-деть! – по слогам сказала Натаха. – Кэп, но как?

– Тринадцатое июля. День смерти родителей. Не спрашивайте, я не знаю. Точнее, знаю, но не знаю, почему знаю. И что именно.

Внутри нашлись две картонные упаковки патронов, набор для чистки пистолета, толстый, как книга, блокнот и сложенная гармошкой, склеенная из отдельных листов, рукопись.

Я достал набор, разложил его на прикроватном столике и, вытащив из кобуры пистолет, занялся делом. Вытащил магазин, передёрнул затвор, щелкнул спуском, снял ствольную коробку, вытащил пружину…

Натаха и Сэкиль смотрели на это завороженно.

– А ситать ты сто, не будес?

– Кэп, тебе что, неинтересно?

– Мне страшно, Натах.

– Чего ты боишься?

– Того, что там написано. Когда я это прочитаю, всё изменится, и я уже не смогу это изменение отменить.

– Мозно, кэп? – спросила Сэкиль, протянув руку к толстому блокноту.

Я только плечами пожал – откуда мне знать, что можно, а что нет?

Она взяла и раскрыла. Перевернула несколько листов.

– Это не ты писар. Вот эту бумазку, – она тряхнула склеенной летописью, – ты. А это – нет.

– Это писала мать, – сказал я почти спокойно, – она всегда записывала свои наблюдения. И всегда запрещала мне читать. Я даже сейчас не могу.

– Ой, прости. Я не знара, – она потянулась положить тетрадь на место.

– Читай, если хочешь, – остановил я, – тебе-то не запретили.

***

Пистолет можно чистить долго, но не бесконечно. Я собрал его, окончательно протёр тряпочкой от масла, вставил магазин и, убрав оружие в кобуру, взял со стола рукопись. Взял с чувством, с которым берут в руки гранату. Пока она лежит – это просто круглая железная хрень. Но стоит вынуть чеку – и с этим надо будет срочно что-то делать.

– Надо зе, – сказала Сэкиль, увлечённо читающая плотно заполненную мелким и аккуратным маминым почерком книгу, – мы корреги.

– В каком смысле?

– Они работари на Институт Обсефизисесских Пробрем. Занимарись рокарьными территориями. Наверняка я ситара их работы.

– Я даже этого не знал. Они постоянно были в командировках, но я думал, что это какое-то торгпредство. Впрочем, мне было десять, когда они погибли, а потом рассказать о них стало некому.

– Они погибри в Центрарьной Африке, да?

– Откуда ты знаешь?

– Там пропара экпедисия Института. Узасная трагедия.

– А что они делали в Африке?

– Иссредовари Ваканду.

– Это страна из комиксов?

– Просто рокарьная террритория. Надо же быро её как-то назвать?

– А что это за «локальные территории», Сека? – спросила Натаха.

– Это неориентированные пространства Пенроуза, в которые замкнуты насеренные пункты. Там зивут обысьные рюди, они дазе не знают, что это рокарьная территория, для них всё обысьно. Странности торько дря внеснего набрюдатеря.

– А откуда они берутся?

– Вот представь себе, Натаса: есть, допустим, город. На него нападают враги. Это дря города – как смерть для серовека. Дря внеснего набрюдатеря он умер, его борьсе нет. Он остарся в своём временном отрезке, там он сусествует, как всегда. Так зе, как мертвый серовек. Мы не мозем вернуться во временной оси назад и посетить этот город, насе время относитерьно него ринейно. Это понятно?

– Пока – да. Ну, кроме странной концепции, что мёртвые где-то там живы. Звучит умно, но представить не могу.

– А ты мозес представить, сто все есть, а тебя нет?

Натаха глубоко задумалась.

– Знаешь, – сказала она неуверенно, – когда ты вот так говоришь… Умом понимаю. Представить – не получается. Я же всё представляю как бы изнутри себя, как будто я на это смотрю. Но меня же нет – как я могу это видеть?

– Мы мозем думать только в ринейном времени и пространстве. Наса горова так устроена. Природа дала нам горову не для того, стобы ей думать о топорогии, а стобы искать еду и убезать от хисьника. Для этого нузно оперировать в топорогии Евкрида: время, расстояние, ускорение, траектория бросенного камня, прызок на дерево.