Люди одобрительно забормотали, кивая. Эх, не возьмут меня в местную милицию – или что там за «силовые структуры» задумал самоназначенный лидер.

– Стасик, ты не мог бы подойти? – спросил я.

– Это ещё зачем?

– Да вот хочу тебе ебало разбить, но вставать лень.

– Вы видите, видите! – заволновался он. – Совершенно антиобщественные типы! Враги народа, можно сказать! Необходимо срочно принять меры!

Но народ как-то не возбудился на репрессии. Все плохо соображают и дезориентированы. Им бы понять, кто они и где они, тут не до мер социальной защиты.

– Тьфу, хоть бы погрели, что ли… – недовольно бурчит Натаха, – по-моему, у меня лёд на зубах хрустит.

– Тёплое говно, холодное говно – всё равно говно… – философски заметил Сэмми.

***

После обеда я предложил устроить «публичные чтения» – вернуться в комнату, где мы проснулись, и зачитать найденные у меня и у Абуто дневники. Может, поймём, что происходит.

– Эй, – неожиданно вмешался Стасик, – если у вас есть какая-то информация, она должна быть общим достоянием!

– Что за информационный коммунизм? – удивилась Абуто. – Это личный дневник, кому хочу, тому читаю.

– В общине личное уступает общественному!

– Тогда в жопу общину, – отмахнулась она. – Пошли отсюда.

– Личное буду пропускать! – предупредила она после того, как мы заперли дверь. – Я тут позволила себе оценивать вас…

– Ну вот, – расстроилась Натаха, – самое интересное не расскажут…

– Простите.

– Твоё право, – отмахнулся я.

– У меня описаны всего пара дней, и в основном про себя. Та я, которая это писала, уверена, что умерла и попала в ад. Но у неё – то есть у меня, – был очень тяжелый личный опыт. Её поймала шайка каких-то сумасшедших с фанерными масками на мордах и измывалась над ней. Я, наверное, всё-таки буду говорить в третьем лице, потому что мне не хочется думать, что это всё проделывали со мной…

Абуто рассказывала недолго, но рассказ впечатлил всех.

– Это ж какими ебанутыми тварями надо быть! – сказал Сэмми с чувством, когда она закончила. – Кэп, вы же их убили, я правильно понял?

– Я ещё свой манускрипт не читал, – напомнил я.

– А вы тозе будете пропускать рисьное? – прищурилась Сэкиль. – Мне интересно!

– А уж мне-то… – отвела глаза Натаха.

– Ничего не обещаю, – ответил я и осторожно развернул потрепанную бумажку.

«Итак, ты стоишь в трусах с тупым непониманием происходящего на небритой морде».

– Вот узе нет! – хихикнула Сэкиль.

– Не перебивай, узкоглазая! – пихнула её кулаком в плечо Натаха.

«Узкоглазой не доверяю. Слишком липнет. Хотя сиськи у неё классные…»

– Это неправда зе! Ну, кроме сисек.

– Да молчи ты, горе!

Я читал долго и ничего не пропускал. Ну, почти. Комментарии внешности и сексистские наблюдения… Нет, мне не стыдно. Но мне с ними ещё общаться.

– То есть, раньше мы память не теряли? – спросила по окончании чтения Натаха.

– А мы теряли, – добавила Абуто.

– Странно. Посему всё изменилось?

– Есть у меня нехорошее подозрение, – нехотя сказал я.

Глава 18 Аспид

We’re all mad here. I am mad; you are mad.Lewis Caroll. Alice in Wonderland

_____________________

Тёмная комната, фигура в кресле, гендерно-неопределённый голос удивительно комфортного тембра. К такому хочется прислушаться. Такому хочется отвечать.

– Давайте вернёмся к вашему детству, Антон.

– Зачем?

– А что вас смущает в моём предложении? Чего именно вы не хотите касаться?

– Детство прошло. Его больше нет, оно не вернётся, какой смысл туда лезть?

– Практически всё, что происходит с нами в зрелом возрасте, имеет свои корни в периоде становления личности.

– Я знаю, что психотерапия зациклена на детстве и родителях, я не совсем всё-таки дикий. Но мне это кажется абсурдным.

– Почему?

– Потому что да, корни там. Вот вытащите вы их на свет, допустим. Они, как и полагается корням, будут корявыми и уродливыми. Ну и что? Они уже таковы, каковы есть. И ствол таков, какой вырос на этих корнях. И листья, и цветочки-яблочки, и червячки с дятлами. Препарированием корней это не изменишь.

– Вы считаете, Антон, что вы уже неизменны?

– В мои-то почти сорок? Боюсь, что да.

– А почему «боитесь»?

– Просто словесная форма.

– То есть, вы не хотели бы измениться?

– Я в любом случае изменюсь. Постарею, поглупею, потеряю форму, перестану воспринимать мир критически, стану мерзким вонючим старикашкой, уже окончательно никому не нужным… А потом сдохну.

– А вы ощущаете себя ненужным?

– Вот не надо этого. Я точно знаю, что я нужен. У меня сын растет, ему семь, значит, ещё лет десять-пятнадцать буду нужен точно. У меня воспитанники, которых надо дотянуть до выпуска так, чтобы они ничего не поломали себе ни в голове, ни в тушке.