То, что в их семье было принято называть "под Осташковым", на самом деле представляло собой почти семьдесят километров практически по бездорожью. И Антон не мог осуждать братьев или сестру за то, что те не желали отпускать бабушку в Заузье одну. За двадцать лет здесь ничего не изменилось, а дороги стали только хуже. Когда-то родители сажали их вечером в поезд "Москва – Осташков", который останавливался на каждом полустанке, не успев толком и разогнаться. Целых двенадцать часов они тряслись в плацкарте под гитарные песни походников и бряцание ложек в стаканах с высокими ажурными подстаканниками. Тот чай был самым вкусным на свете. А потом, на рассвете, скорый поезд прибывал в Осташков. Там их встречал сосед дядя Коля, они забирались в УАЗик Буханку, под самую крышу набитый всякой всячиной, и ехали в Загузье. Так Максим, самый старший брат, звал место их ежегодной ссылки.

Осташков остался позади, избитый асфальт сменился пыльным гравием. Заузье приближалось. Слева от дороги, между деревьями мелькнуло озеро, и Антон не выдержал. Остановился у обочины и выбрался из автомобиля. Солнце уже спряталось за лесом, но до ночи было еще далеко. Вечера в июне светлые. И особенные – юные и как будто невесомые. Антон вдохнул полной грудью, наслаждаясь вечерней сыростью и прохладой. Комары не заставили себя ждать. С противным писком они атаковали свежую московскую кровь, и Антон срочно ретировался в машину. Подумать только, а он и забыл какие злющие в июне комары!

Он хотел предупредить тетю Шуру, что будет уже скоро, но связи не было. Стоял тихий безлюдный вечер.

В Заузье Антон въехал ближе к полуночи. К его удивлению, деревню было не узнать. На главной улице, на месте покосившихся домишек довоенной, если не дореволюционной, постройки высились современные резные терема и каменные дворцы, по самые крыши надежно спрятанные за глухими заборами. Именно из-за этих заборов он только чудом не пропустил поворот в проулок, а точнее – маленький, всего на три дома, тупик.

Прабабкину избу он не узнал. За темным евроштакетником скрывался кукольный домик, обитый сайдингом цвета молодой листвы. Перед домом, там, где когда-то были густые заросли шиповника и золотых шаров, теперь виднелись аккуратные пихты. Антон не успел еще осознать всю глубину перемен, произошедших с его Загузьем, когда глухие ворота бесшумно отъехали в сторону, открывая вид на просторную асфальтированную парковку, на которой, опираясь на палку, стояла тетка Шура и усердно махала ему свободной рукой.

Он выскочил из Витары, забыв заглушить двигатель, и заключил Александру Дмитриевну в объятия. Почему-то именно сейчас, в полтысячи километрах от Москвы, Антон почувствовал себя ужасно одиноким.

– Антошка! Доехал все-таки! – засмеялась тетя Шура, нетерпеливо освобождаясь. – Идем в дом. Я блинчиков к твоему приезду напекла.

Блинчики Антон любил. Особенно с мясом. Особенно после долгой дороги. К блинчикам прилагался запотевший графин с брусничной настойкой и любопытный тетушкин взгляд. Но Антон не поддался. Ел неторопливо, растягивая удовольствие и наслаждаясь давно забытым вкусом. От настойки и вовсе попытался отказаться. Правда, неубедительно.

Осознав, что внучатый племянник и дальше собирается молчать, пожилая женщина притворно вздохнула и пошла с козырей:

– Севка и Славка обещали в субботу приехать. Как услышали, что ты будешь.

От неожиданности Антон поперхнулся.

Близнецы Вячеслав и Всеволод Игнатовы приходились Антону троюродными братьями, а тете Шуре – внуками, старшими детьми ее младшего сына. Холостые и не обремененные какими-либо отношениями, зато построившие с нуля неплохой бизнес, братья последние лет семь жили в Питере и вели, по мнению многочисленных родственников, разгульный образ жизни. В глубине души Антон им завидовал, глупо и как-то даже по-детски. Словно им досталась та самая машинка на пульте управления, которая на самом деле предназначалась ему самому.

– Врут, – проговорил Антон, делая вид, что полностью сосредоточен на блинчике. – Всегда так. Наобещают и забудут. Вам ли не знать, теть Шур?

– Давно их видел? – спросила тетушка.

– Давно, – подтвердил Антон. – Года четыре назад, когда ездили с Варварой в Питер. К вам-то хоть приезжают?

– Приезжали… – проговорила Александра Дмитриевна и замолчала.

Антон все-таки опрокинул рюмку настойки и поморщился от приторной горечи, растекшейся по горлу. Часы в избе – его прадед привез их в качестве трофея из Берлина, – пробили дважды. Антон зевнул. Тетя Шура всплеснула руками и воскликнула:

– Устал же!

– Устал, – согласился Антон и зевнул еще раз.

– Идем, я тебе внизу сегодня постелила, в избе. Завтра выберешь себе комнату сам. Подальше от меня, старухи.

Антон смущенно улыбнулся.

Засыпая на узком кресле-кровати, спрятанном за печкой, он думал о том, что изба, так они с детства привыкли называть горницу, практически не претерпела никаких изменений за последние двадцать лет. Белоснежные занавески на окнах, мягкая, немного пыльная мебель, диван и пара кресел, ковер во всю стену, телевизор. Беленая печь, в которой теперь не было необходимости – Антон заметил под окнами современные батареи. Часы с маятником на стене… Все как в детстве. Не хватало только сетки-кровати под лоскутным одеялом с горой подушек, украшенных вышитыми наволочками в углу да старого платяного шкафа. За дверью раздались осторожные шаги, и Антону показалось, что это бабушка Нюта вышла во двор. Он стремительно проваливался в сон, перед глазами мелькали суровое лицо прабабки и зареванное – Варьки.