— Как же это, Федя, голубчик?..

— Война. А на войне, бывает, и убьют ненароком, не то что ранят… Спасибо вам за все. За душу вашу.

— Да что вы, Федя… Это… это вам спасибо… за душу… — губы Синицыной дрожали. Она покусывала их, сдерживая слезы. И все бормотала: — Как же это так… Как же это…

Санинструкторы подняли носилки.

— Погодите! — крикнула Синицына. — Товарищи, у кого есть бумага и карандаш. Скорее!

Несколько рук протянули ей карандаш и листки из записных книжек. Она взяла не глядя. Кто-то подставил планшетку. Синицына нацарапала несколько слов на бумажке, сунула бумажку в неподвижную темную руку «просто Феди».

— Вот, будете в Москве… Это мой адрес и телефон. Слышите, Федя?

— Ясное дело, — сказал «просто Федя». — Я живучий.

Его унесли.

Плохо мы играли последние спектакли. Тяжело. Без подъема. Очень не хватало нам нашего «просто Феди». Его открытых глаз, его доброго сердца, его умных, работящих рук.

Так я с ним больше никогда и не свиделся. Только почему-то верю, что жив он. Жив. Такие не должны умирать.

Это случилось четверть века назад. В далекий сорок первый…

По лесной вырубке понуро брели солдаты, на ходу покачиваясь из стороны в сторону. Лица серые, будто мукой припорошены, веки красные, воспаленные. Только кто закроет глаза — окрик:

— Не спать!

Спохватится солдат — и верно, уснул на ходу.

— Пятый день по России топаем, а своих не догнать… Кругом немцы, — ворчал боец Веткин с серебристо-белой полосой в волосах, точно кто кистью провел. — Так, чего доброго, и до Москвы пёхом…

— Разговорчики! — прикрикивал старший сержант Мухин, который остался за командира полка вместо убитого майора Ланского.

В обожженном солнцем сосняке стучали дятлы, гонялись за мошкарой белогрудые стрижи. Пахло смолой, прелым листом.

«И где теперь линия фронта? — думал Мухин. — Беда еще: в живых ни одного офицера! Хорошо, хоть полковое знамя при себе, номер есть — значит, часть жива!»

Ночь переспали в лесу, а на рассвете двое солдат, высланные в разведку, доложили: «Справа шоссе. Немцев не видать. Впереди, километрах в четырех-пяти, станция. Там идет бой».

Солдаты с трудом продирали глаза, кто прислушивался, кто щипал на болоте морошку, прошлогоднюю клюкву. Но от такого «харча» только животы пучило.

Мухин принял решение:

— Будем брать станцию. Ударим с тылу и соединимся со своими…

— А чем ударим? — с подковыркой спросил Веткин.

— Злостью ударим! На «ура» возьмем. «Ура» должно быть такое… Понятно?

— Понятно.

То ли правда злости у солдат накопилось много, то ли немцы не ожидали такой дерзости, только станцию действительно взяли с ходу.

Но странное дело: своих и здесь не оказалось. Остались только следы недавнего боя: обгорелые патронные ящики, стреляные гильзы да один искореженный дегтяревский пулемет. По документам, которые нашли в кармане убитого, установили: крепко дрались тут бойцы Четвертой дивизии народного ополчения. Наверное, подумали, что идет подмога немцам, и отступили.

И опять Мухин собрал бойцов:

— Станцию удерживать нет смысла. Наши, должно быть, где-то у Елизаветина. Будем пробиваться туда…

Нарастающий гул с непривычным присвистом, в самом звуке которого было что-то чужое, враждебное, заглушил последние слова Мухина.

В высоком июльском небе аккуратными квадратами медленно плыли самолеты.

— Как у себя на параде, сволочи! — выругался Веткин. — Где же наши?..

— А вон и «наши»! — мрачно пошутил ефрейтор Чечин, с побуревшим бинтом на голове и с чуть пробивающимися усами на верхней губе. — Накаркал… Врассыпную, пехота, да покрепче грызи мать сыру землю! Спектакль начинается…

Из-за леса взмыли четыре «юнкерса» и, хищно клюнув носами, рванулись к станции.

И вдруг где-то за пакгаузами гулко бухнула пушка. Еще несколько секунд — снова ухнуло. Солдаты начали озираться туда-сюда, задрали головы вверх.

«Юнкерсы» шарахнулись кто куда, а между ними быстро вспухли два белых облачка, похожие на клочки ваты.

Солдаты недоуменно пожимали плечами: неужели немцы с переполоху в своих садят?

Мухин приказал:

— Окружить место, откуда стреляла пушка. Может, свои. А может, и верно, немцы со страху пальнули…