Николай Тимофеевич. Вот тебе мой совет, брат Аркаша, на краю могилы — пошли-ка ты своего шефа-дядю куда подальше, да и «Икары» свои тоже. Кому все это нужно? Ну, плоский телевизор, ну, толстый, какая разница? Все равно ведь в него пялиться будут. А ты свое здоровье угробишь… (Пауза.) Если уже не угробил, как я. Я тебе, брат Аркаша, братский совет дам, потому что одинаковая в нас сейчас гнилая кровь, и мы с тобой кровные братья, и никого, кроме тебя, у меня сейчас нет, ты смотри… ко мне на похороны приходи — ты здесь мне адрес оставь, я тебе телеграмму пришлю, как почувствую, что помираю, приди и вспомни: дескать жил такой Серьмягин Николай Тимофеевич… вспомни — и все… (Пауза.) И ты мне пришли, если почувствуешь, что ты… что с тобой… раньше… Так вот тебе мой совет старшего брата. Под край жизни. Скажу я тебе, одному тебе: наверно, я свою жизнь прожил и поздно мне теперь и сожалеть об ней. Так слушай: пошли-ка ты все и ступай в телевизионное ателье. Дери с граждан денег, сколько сможешь, работай от сих до сих, по конституции, а в свободное время ходи на футбол, гуляй с женщинами, книжечки почитывай да вино пей хорошее. (Пауза.) А стерву свою пошли.

Аркадий(тихо). Ну, зачем вы так…

Николай Тимофеевич. А чего боишься правде в глаза взглянуть? Да и моя не лучше. В тихом омуте как раз черти-то… Лет тридцать назад прихожу вечером домой, а за моим столом гражданин сидит, ужинает как ни в чем не бывало. Сухонький такой, маленький, глаза как гвоздики черненькие, глубоко забиты. А жена мне и говорит: «Это Петенька Шмонов, друг моего детства». Ну, дальше — больше. Стал этот гражданин, этот друг детства, к каждому ужину являться без опозданий. Ходит и ходит, ходит и ходит. Я терпел, терпел, да и говорю ему вежливо: «Это за каким таким лешим ты к нам каждый день захаживаешь? Ступенек никогда не считал?» А он своими черненькими гвоздиками в глаза мне вонзился и говорит: «Вы, мол, Полине Андреевне жизнь загубили. Она у нас в классе лучшей ученицей считалась. Скажу вам честно, — мне этот подлец говорит, — я хочу, чтобы она из своего ослепления и унижения вышла, вас оставила, институт заочно окончила и на работу по специальности пошла». — «Жену отбить хочешь? — кричу я. — И так прямо мне об этом говоришь?!» А подлец этот отвечает: «Мне ваша жена теперь не нужна, я ее в детстве любил, я только хочу в ней человека спасти. Чтобы она вашим придатком перестала быть, наравне с аппендиксом». Вот ведь подлец! Моя жена его моими ужинами кормит, а он ее еще аппендиксом обзывает! Я тогда сказал жене — выбирай, он или я. Если хоть запах его почую — уйду, не посмотрю, что дочь подрастает. Тут моя тихоня совсем притихла, а он исчез, враз исчез, Петенька Шмонов, вместе с аппендиксом. Тоже мне, спаситель нашелся!

Аркадий. Успокойтесь, Николай Тимофеевич…

Николай Тимофеевич. Варвара, дочь моя, за лентяя, за тунеядца вышла! Он работать не хочет, он чеканит с утра до вечера, стучит, выдалбливает картиночки. А кому нужны картинки его дурацкие — никто у него их не берет, никто не покупает. А ему и заботы мало. На моей же шее сидит — я знаю, Полина втихаря им хорошо подбрасывает. И то — на одну Варварину школьную зарплату не разживешься! И мне же в нос мещанина тычет — вы, мол, хотя и директор, но мещанин махровый. Мещанин! Я всю жизнь на общественное благо вкалывал, а ты целыми днями бездельничаешь, картиночки выдалбливаешь неизвестно для кого, индивидуалист. И лентяй. Отъединились от нас — ну и на здоровье! Воздух в квартире чище будет! Меньше народу — больше кислороду!

Аркадий. Успокойтесь, Николай Тимофеевич…

Николай Тимофеевич. Ты меня, брат Аркаша, не успокаивай. Я в свой последний час волноваться буду. Добра, скажем, я нажил много. Машина, гараж, дача, мебель, шубы, золотишко и, наконец, камешки всякие — у меня ведь ничего не было, когда начинал работать: одна пара штанов, да и та в заплатах! А скажут мне спасибо? Нет! Не любят они меня. Ненавидят. Ждут моей смерти. Я это сейчас почувствовал.

Аркадий. Не надо…

Николай Тимофеевич(бьет кулаком по тумбочке так, что все с нее сыплется на пол). А я знаю, что ждут! Жена мне спасителя и Варвару никогда не простит. Ждут поскорее разбогатеть с Варварой, соединиться и за спасителя замуж выскочить. Голенькая она и впрямь ему теперь не нужна, голенькую-то он ее в детстве хотел, а машина, гараж, дача будут — тут она и понадобится. Так я ей сейчас покажу спасителя! Я сейчас завещание напишу и завтра утром в больнице заверю. Я на тебя завещание напишу! На тебя, брат Аркаша. Гони бумагу и ручку.

Аркадий. Да что вы, Николай Тимофеевич, мне ничего не нужно, я от вас ничего не возьму.

Николай Тимофеевич. Нет, напишу! Имею я право своим кровным добром распорядиться? Не дашь бумаги и ручки — я у сестры спрошу. (Кричит в дверь.) Сестра!

Аркадий. Успокойтесь, Николай Тимофеевич!..

Вбегает т е т я Д у с я.

Тетя Дуся. Пошто горланишь, Тимофеич, пошто горлы дерешь? Ночь ишшо на дворе, спять люди-то. И сестра спить. Нешто будить? Чавоть тебе надоть-то?

Николай Тимофеевич. На вот, гляди, брат Аркаша, на бесплатное медицинское обслуживание. (Достает из кармана трешку.)

Аркадий. Не надо, Николай Тимофеевич…

Николай Тимофеевич. Нет, ты гляди, гляди, нос не вороти, любуйся. Принеси мне, Дусенька, чистой бумаги, ручку и сигарет.

Тетя Дуся. Чаво? Да отколь…

Николай Тимофеевич. Быстрее. (Дает трешку.)

Тетя Дуся. Счас. Мигом обернусь. (Убегает.)

Аркадий. Я все равно ничего не возьму, Николай Тимофеевич. Я ничего не возьму от вас. И потом, вы забыли, я ведь, наверное… тоже…

Пауза.

Николай Тимофеевич. Ничего. Старикам подаришь, пусть поживут на старости лет.

Аркадий. Я порву ваше завещание, Николай Тимофеевич.

Николай Тимофеевич. А я тебе его не отдам. Я у себя хранить буду.