– Ты!.. Ты убей!

– А?! – оторопел я.

– Я требую по праву крови, в которой мои руки из–за тебя.

– Я здесь! Мой долг оплачен.

– Врешь!..

– Никто не станет больше никого убивать. С тобой я воздал за отца. С моей помощью ты отомстил за своего. Я рассчитался. В полной мере.

– Нет, не в полной. У Лиссана были телохранители. Я убил пятерых.

– Да, но Лиссана убил я.

– На моих руках кровь невинных людей, непричастных к твоей мести. Я знал, чем это может обернуться. Меня могли обвинить в братоубийствах и казнить с позором. Могли предать огню. Облить бензином и сжечь, понимаешь?! И уж точно я не хотел видеть сны с лицами убитых. Ты знаешь! Никто не хочет. Но с тяжелым сердцем я сделал это ради тебя, чтобы твой кисас состоялся. А когда помог отомстить, ты поклялся, что в долгу до тех пор, пока не буду удовлетворен кровью, что ты прольешь ради меня. Бог свидетель! Сколько крови ты пролил? Я спрашиваю, сколько? Нисколько! И в уплату я требую: убей его!

– Нет!!! Не буду!.. Не могу! Прошу, не проси. Только не об этом… Не поступай так со мной.

Я отвернулся.

Он молчал.

Сокрушаясь о том, что мне предстояло, я вспомнил день, когда мстил за отца. Тогда Кандуу не пришлось упрашивать. Он помог и поддержал меня. А после искренне скорбел, сожалея о моей утрате. До момента, пока месть не свершилась, я был сосредоточен. Мне было некогда проявлять эмоции. Мы перебили всех, кто стоял на пути. Я высказал все слова, что травили меня изнутри. Убийца испустил последний вздох, а я упал на колени и дал волю чувствам. До сих пор помню тяжесть руки Кандуу, которую он не убирал с моего плеча, пока я не совладал с душевной болью. Поистине, он помог достойно отомстить. Тогда–то в порыве нахлынувшей благодарности, я и дал клятву.

– Я знал твоего отца. Он отмщен и давно покоится с миром. Ему повезло не видеть, как ты позоришь свой род. Не держишь слова. Знай, нарушив законы чести, ты осквернишь память и его дух снова обретет смятение. Убей! Сделай это ради отца. Ради себя. Или, клянусь, у тебя нет чести!

Услышав последнее, я резко развернулся и направил на него пистолет. Он вздрогнул. Но через несколько секунд усмирил страх и громко произнес:

– Довольно! Ты не можешь отказать! И ты это знаешь. Убей его! И я, Бог свидетель, буду считать твой долг оплаченным, а клятву исполненной.

Меня злила уверенность Кандуу. Он не допускал возможности иного развития событий, будто заглянул в будущее и узнал наверняка, что по–другому быть не может, и я непременно поступлю, как он хочет. Держал себя так, словно властен волею заставить исполнить любые прихоти, даже те, на которые я не способен. Он не оставлял выбора, и я хотел убить его, думая, что будет легче выстрелить в него, чем в мальчишку. Но убить Кандуу означало предать отца. Воспитывая, он твердил: «Честь важна! Мужчины без нее нет и быть не может. Если не в силах за клятву ответить, за оскорбление воздать обидчику, правду отстоять, достоинство защитить – лучше умри!». Взращенный этой верой, согбенный под ношей священных стереотипов, возведенных в степень фанатизма, я не смог убить его, как и разглядеть истину и постоять за правду.

Думая об отце, я кивнул в знак согласия.

– Ну вот и отлично. Мужчина! – он подошел ко мне и хлопнул по плечу. – Я и не сомневался… Ну, давай! – сказав, подтолкнул меня в сторону смиренно ожидающего смерти, и добавил, – будь уверен, отец бы тобой гордился.

Я посмотрел на мальчика. Как под гипнозом, он все еще не отводил взгляда с Кандуу. Будто не понимал, что происходит. Не слышал крадущейся смерти, что с каждым словом врагов приближалась. Отказаться я не мог, но потакать кровожадности Кандуу, который жаждал увидеть, как последний представитель вражеского рода истечет кровью, оказалось выше моих сил. Подумал, если смогу умертвить, то только без посторонних. Подальше от самодовольного лица, облизывающегося предстоящим убиением. Решил избавиться от бремени клятвы на заднем дворе. И когда взял за шиворот и потащил, чтобы убить, мальчик зарычал, стал биться и царапаться. После неудачных попыток вырваться, он протянул руки в сторону, где лежало тело отца и жалобно простонал:

– Дайте схоронить!

Я остановился. Присел и, пожав ему предплечье, сказал:

– Не волнуйся, его предадут земле. Даю слово!

– Это должен сделать я, – возразил он.

– Родственники об этом позаботятся. Обязаны. Это их долг.

– У него, кроме меня никого… никого нет.

Голос его задрожал. Он старался сдержать чувства, но одна слезинка набралась размером с ягоду облепихи и предательски скатилась. Я смотрел и не видел мальчика. Поистине, это был мужчина. Я подумал: «Что же мы творим? Что за жизнь такая? И за что она делает нас сильными так рано?».

– Скорее! – крикнул Кандуу.

Глядя на мальчика, я промедлил с ответом минуту.

– Не здесь. Не сейчас.

– Почему?

– Он мне нужен. Поможет схоронить Будана. За одно и себе могилу выроет. Когда все сделает, убью его и закопаю рядом с отцом.

Я соврал, чтобы усыпить бдительность. Сам же планировал убить в дороге, до того, как доедем до кладбища. Мальчик прослезился. На моей памяти это был первый случай, когда слезы радости пролились в ответ на угрозы убить.

– Схоронить?! Что еще сделаем? Поминки на себя возьмем? Надгробную плиту за свой счет установим?

– Я дал слово.

– Кому?!

Я показал на мальчика.

– Его отец моего не хоронил. И я не стану. Я ему ничего не должен. А вот ты мне обещал. Так убей, исполни клятву и сохрани честь!

– Я убью! – злобно вскрикнул я. – Так, как считаю нужным!

Кандуу, покачав головой, отмахнулся.

– Ладно, делай как хочешь, а я не стану хоронить убийцу отца. Лучше бы скормил волкам или оставил тут гнить… Я не поеду, но помни, Бог свидетель! Сделай, как надо… Жалко не увижу, как прервется «могучий» род Будур. Ха–ха–ха!.. Ну, до встречи.