Родители словно и не заметили пропажи свиной печени, стянутой мальчиком со стола. Может быть, Генрик, ощущая свою вину перед соседями, не стал ругать сына за мелкое воровство — ведь и сам отец не мог похвастать тем, что добыл поросенка честным путем. Казимира же очень опечалилась и чуть не расплакалась, подумав, до какой степени нужды дошла их семья, если ее маленький голодный сынишка съел большой кусок сырой свинины. Как водится, после сладкого застолья наступило горькое похмелье: сосед подозревал, что поросенка украл Генрик Палузинский; и хотя в открытую его никто не обвинял, помощь от соседей, и без того довольно редкая, почти совсем прекратилась.

Януш рос, и хотя природа наградила его здоровым и крепким организмом, он оставался тощим и долговязым подростком; чрезмерная худоба не красила молодого парня — торчащие ключицы и острые лопатки бросались в глаза. Он не был в чести у мальчишек-односельчан, соседских сыновей: всеми забытая доблесть его отца-героя вряд ли могла стать надежным капиталом, а сам Януш прослыл среди своих сверстников хитрым и изворотливым типом. Постоянно будучи последним человеком в любой компании, он все время старался прежде всего набить свое брюхо (он почти всегда был голоден, а это вряд ли служит формированию твердого характера), и редко отличался в драках, нередких среди задиристых деревенских мальчишек.

Прошло еще несколько лет, и Януш смог помогать своим родителям обрабатывать землю — теперь даже самая тяжелая мужская работа была ему по плечу. Он неохотно тянул эту лямку; тем не менее дела у Палузинских стали понемногу улучшаться. Правда, они все еще находились на краю нищеты, но и большинство их соседей тоже были очень бедны; старая рана Генрика сделала из него плохого работника, лишив былой силы, — тем не менее стол в семье был уже не таким скудным, как раньше, и Палузинским даже удалось скопить несколько «злотых» на обновление кой-какого хозяйственного инвентаря. В то время Польша переживала перемены к лучшему: новое либеральное правительство начало проводить земельные реформы, и в центре внимания новой аграрной политики оказались мелкие фермерские хозяйства. Система социального страхования и забота правительства о здоровье сельского населения оказали крестьянам существенную поддержку. Судьба, казалось, наконец повернулась к Палузинским, дав шанс и молодому Янушу, но тут новая беда нависла над всей землей польской.

1 сентября 1939 года немецкие войска вошли в Польшу, а вместе с ними пришли террор и ужас беззакония. Видные политические деятели, ученые, просветители были смещены со своих постов или уничтожены новым «Центральным Правительством». Малейшее неповиновение могло привести человека в тюрьму, а то и на казнь. Повсюду царили паника и растерянность перед сложившейся ситуацией. Страна должна была покориться захватчикам: бесчисленные убийства, утопившие землю в крови с первых дней оккупации, жестокость немецких солдат и офицеров по отношению к коренным жителям Польши держали простой люд в постоянном страхе и тоскливом ожидании еще большей катастрофы. Неподчинение жестким законам Третьего Рейха каралось беспощадно: бесчисленное множество людей отправлялось в концентрационные лагеря — лагеря смерти. Немцы безжалостно уничтожали евреев; укрывательство или пособничество евреям означало расстрел или лагерное заключение для польских граждан.

Для Польши это означало возврат к тем давно прошедшим мрачным временам, когда власть в стране держалась на насилии и страхе. Для шестнадцатилетнего Януша Палузинского это означало возврат к тем дням, когда он постоянно голодал.

Нацисты поработили польских крестьян, заставляя их работать на немцев. В каждом селе был назначен свой староста, следивший за тем, чтобы крестьяне не прятали продукты. Продовольствие изымалось вооруженными отрядами захватчиков, и лишь малая часть добра оставалась хозяину и его семье, чтобы они не умерли с голоду. Тех, кто укрывал часть своего урожая, расстреливали.

Односельчане Януша — мужчины и женщины, старики и молодежь — не могли смириться с наглостью оккупантов, беззастенчиво грабивших их дома, позоривших девушек, оскорблявших стариков. И немцы, занявшие деревню, расстреляли каждого десятого, не щадя ни детей, ни женщин, ни стариков. Родное село Януша разделило горькую участь всей страны. И все же нацисты не смогли сломить сопротивления гордого и непокорного польского народа, любившего свою землю и полного ненависти к врагам. Молодые парни ушли в партизаны; скрываясь в окрестных лесах днем, партизанские отряды совершали смелые вылазки ночью.

Генрик Палузинский воспрянул духом, считая, что пришло время вернуть себе былую славу. Возраст и полученная в давнем сражении рана не позволяли ему активно участвовать в народном сопротивлении, и он прилагал все силы к тому, чтобы снабжать продовольствием партизан. Собирая те скудные крохи, которые ему и его односельчанам удавалось сэкономить или спрятать от немцев, он переправлял их добровольческим отрядам, скрывавшимся в лесах возле его деревни. Вместе с продовольствием связные получали от него информацию о расположении и действиях немецких войск в окрестности. Генрик не раз говорил своему сыну о том, что пора бы ему вступить в какой-нибудь из партизанских отрядов; но Януш каждый раз отмахивался от настойчивых уговоров отца, проявляя при этом еще большее упрямство, чем тогда, когда его приходилось заставлять работать в поле. Пожаловавшись матери, Януш обрел в ее лице надежного союзника. Казимира запретила своему мужу даже думать о том, что могло разлучить ее с горячо любимым единственным сыном. И без того все они уже достаточно рискуют, собирая продовольствие для партизан, и она не позволит подвергать сына еще большей опасности. Кроме того, кто будет обрабатывать землю, если с мальчиком что-то случится? Огорченный тем, что его сын так позорно струсил, Генрик все же прислушался к разумным речам Казимиры.

События получили дальнейшее развитие, когда поздней осенью Генрик Палузинский слег в постель с воспалением легких, простыв на холодном ветру. Однажды рано утром, когда больной лежал в спальне, кашляя и хрипя, в дверь дома громко и настойчиво постучали. Испуганная Казимира пошла открывать, гадая, кто стоит там, за дверью. Это могли быть немецкие солдаты, обшаривающие хутора вокруг деревни в поисках укрытого продовольствия, но могли быть и партизаны. Казимира сдерживала в своем сердце нараставшую тревогу, отворяя дверь. Она облегченно вздохнула, увидев стоящую у порога женщину с блестящими, мокрыми от мелкого, моросящего дождя волосами. Эта женщина была из их деревни; ее муж участвовал в Сопротивлении. В руках она держала небольшой узелок.