Груди у нее были круглые и полные, мокрые от испарений, невероятно красивые. Меня трясло, словно лист под ударами бури, когда она наклонилась и прижала к ним мое лицо.

— Бедненький Эллис. — Голос отражался от тумана. — Бедный маленький Эллис Джексон. Никто его не любит. Никто. — Тут она отодвинулась так, чтобы посмотреть мне в глаза. — Но я люблю тебя, Эллис, правда. Люблю.

Она откинулась на спину, раздвинув ноги, чтобы принять меня, и рот ее был слаще вина, а огонь моей спермы вонзился в нее с такой силой, что она не выдержала и закричала. Я тоже.

От этого крика я и очнулся в темноте Клетки, вонь ударила в ноздри, я стоял и орал, сметая темные силы, возникшие на моем пути.

Раздался грохот засовов, и через секунду дверь распахнулась и в камеру хлынула волна желтого света.

Они все стояли за дверью: молодой офицер и его люди, полковник Чен-Куен и Мадам Ню за его спиной — очень подтянутая, при полной униформе, включая и остроконечную фуражку с красной звездой во лбу. Выглядела она бледной и шокированной. Нет, больше того — измученной, в отличие от Чен-Куена. Этот был заинтересован: как же я вынес все, что выпало на мою долю, — бесстрастный ученый.

Я стоял, покачиваясь из стороны в сторону, пока они возились с находящейся рядом с моей камерой дверью. Когда она отворилась, из нее хлынула темнота, а затем появился Сен-Клер.

Его тело напоминало статую Колосса Родосского, вырезанную из черного дерева, на лице написана невыразимая гордость. Нагота его явно не смущала. Увидев, в каком я состоянии, он двумя широкими шагами пересек коридор и подхватил меня, когда я начал заваливаться назад.

— Нет, Эллис, не сейчас. Не сейчас, раз уж ты зашел так далеко, — сказал он. — Мы сами дойдем до Медицинского центра и будем вести себя, как подобает мужчинам.

Эти слова влили в меня порцию бодрости, а сильная рука поставила вертикально. На своих двоих мы поднялись по лестнице, вышли в главные ворота, пересекли территорию лагеря и вошли под жидким дождичком в Медицинский центр.

Стоял серый холодный вечер.

После этого нас разделили, и я очутился в маленькой комнатке, завернутый в огромное полотенце после приема горячего душа. Появилась врачиха, быстро осмотрела меня, сделала укол в правую руку и вышла.

Когда дверь снова щелкнула замком, я лежал на койке, уставившись в низкий потолок. Возле кровати появилась Мадам Ню. В глазах ее стояли слезы, когда она опустилась на колени и взяла меня за руку:

— Эллис, я не знала, что они так с тобой поступят. Не знала.

По какой-то не очень понятной причине я ей поверил, может быть потому, что ни разу в жизни мне не было так приятно оттого, что надо мной плакала женщина.

Я сказал:

— Все в порядке. Ведь я в конце концов не развалился на части, не правда ли?

Она беспомощно зарыдала, прижимаясь лицом к моей груди. Я принялся очень осторожно гладить ее по волосам.

Следующие недели превратились в странную фантастическую череду, к которой я очень быстро привык. Я все так же сидел в одной камере с Сен-Клером, и каждое утро, ровно в шесть, нас вдвоем отводили в Идеологический центр. Там нас рассаживали по крошечным кабинкам, выдавали наушники, и начиналось прослушивание бесконечных магнитофонных лент.

Теоретическая болтовня касалась одного и того же. Сначала Маркс и Ленин, а затем Мао Цзэдун — до тех пор, пока его болтовня не начинала сочиться у нас из ушей. Практически ничто не задерживалось в моей голове, хотя годы спустя я вдруг стал замечать, что спорю, применяя марксистскую терминологию. В этом отношении мне сильно помогал Сен-Клер. Именно он указал мне на несоответствия и неточности работ Маркса. А также заимствования. Например, все, что немецкий еврей написал о войне, было почерпнуто из известной работы Сунь-Цзы «Искусство воевать», написанной в пятисотом году до нашей эры. Как говорили иезуиты, раз украл — все украл, поэтому с тех пор я никогда не придавал значения работам этого «великого» человека.

Пять часов в день отводилось изучению китайского языка. В одном из разговоров Чен-Куен сказал, что это должно сблизить нас, помочь достичь взаимопонимания, — объяснение, не имевшее для меня ни малейшего смысла. Но я всегда неплохо справлялся с языками, к тому же это было неплохим времяпрепровождением.

Каждый день устраивались длительные «инструктажи» с Мадам Ню, о которых Сен-Клер просил меня подробнейшим образом рассказывать вечером. Генерал обучал меня каратэ и айкидо, подробно останавливаясь на длительных и сложных дыхательных упражнениях. Все это должно было послужить на пользу моему здоровью и помочь нам в один прекрасный день «ломануться отсюда» — такова была любимейшая фраза Сен-Клера.

Он был оригинальнейшим из людей. Он прекрасно знал философию, психологию, разбирался в военной стратегии, начиная с Сунь-Цзы и By Чи и заканчивая Клаузевицем и Лидделем Хартом, читал наизусть огромные отрывки из литературных и поэтических произведений в особенности, к которым испытывал глубочайшее почтение. Он настаивал на том, чтобы мы разговаривали между собой по-китайски, и даже обучал меня игре на гитаре.

Своей брызжущей через край энергией он заполнял каждую минуту своего и моего существования. Сен-Клер напоминал мне посаженного в клетку тигра, ждущего момента, чтобы совершить смертельный прыжок.