– Думаю, это тяжелый случай врожденного высокомерия, которое идет от тысячелетней твердой уверенности в своей правоте, оправданной или неоправданной. Такие люди, как он, никогда не сидят сложа руки. Они всегда что-нибудь да затевают. И опять-таки от врожденной уверенности в том, что любое мнение, не совпадающее с их собственным, непременно ошибочно.

– Интересно, – сказал Адамс. – А мне он больше напоминает пуританина семнадцатого века. Эта нетерпимость и вечно поджатые губы. Отличный полковник для армии нового типа.

– Иисус Нетерпимый? – Меллори потряс головой. – Нет, он не фанатик. Скорее всего просто очень заносчивый и ограниченный аристократ с непрошибаемой уверенностью в собственной правоте. Если уж такому что-то взбредет в голову, то разубедить невозможно. Вот почему он и стал таким незаурядным офицером. Считает, конечно, что стоит только пересилить себя и задуматься о целесообразности собственных действий, как все тут же пойдет прахом.

– Интересное заключение, особенно если учесть, что ты его не знаешь.

– Я достаточно наслышан о нем как о солдате, – сказал Меллори. – Его хотели вывезти самолетом из Дьенбьенфу, сочли слишком ценной фигурой, но он отказался. В своем последнем рапорте он указывал, что вся стратегия действий командования, начиная от самых верхних эшелонов и кончая им самим, была в корне ошибочной, а сдача Дьенбьенфу – плод этой ошибки. Заявил, что уж если его люди вынуждены стоять насмерть и жизнями расплачиваться за чьи-то просчеты, то он не имеет права бросать их на произвол судьбы, и остался с ними до конца.

– Что, конечно, способствовало росту его популярности в войсках, – заметил Адамс.

– Таких, как он, никто не любит, – возразил Меллори, – даже свои.

Фото де Бомона исчезло, и его сменил снимок коротко стриженного человека с грубым лицом и колючим взглядом.

– Поль Жако, сорок лет, родители неизвестны. Воспитывался у содержательницы марсельского портового борделя. Три года в Сопротивлении, после войны – в десанте. Был сержант-майором в полку де Бомона. Имеет медаль «Милитер», привлекался к суду военного трибунала за убийство, но освобожден за недостаточностью улик.

– И все время под началом своего старого босса?

– Вот именно. Можешь делать какие угодно выводы. А теперь взгляни на этих ангелочков.

На экране вспыхнуло изображение Хэмиша Гранта – знаменитая фотография, сделанная в Арденнах зимой сорок четвертого года. Рядом с ним стоял Монтгомери: улыбаясь, все разглядывали карту. Да, это был он, Железный Грант, и его могучим плечам, казалось, было тесно в пальто из овчины.

– Вот это – человек, – сказал Меллори.

– Он почти не изменился. Конечно, зрение уже не то, но еще держится. Написал толковые мемуары о последней войне.

– А семья?

– Он вдовец. Сейчас живет вместе с дочерью Фионой, невесткой Энн, женой убитого в Корее сына, и слугой-индусом, бывшим гуркским стрелком по имени Джагбир. Он всю войну был с ним. А вот его дочь.

Фиона Грант оказалась привлекательной блондинкой с несколько удлиненным лицом.

– Хороша, – сказал Адамс. – Воспитывалась на юге Франции, жила в Родене. Потом ее определили в школу в Париже. Сейчас живет дома.

– Она мне нравится, – заметил Меллори. – У нее замечательный рот.

– А теперь взгляни-ка сюда, что скажешь? Энн Грант, его невестка.

Это была та самая фотография, которую ему показал сэр Чарльз, и Меллори еще раз всмотрелся в нее, чувствуя, как пересыхает в горле. Он готов был побожиться, что уже видел ее прежде, и в то же время твердо знал, что это исключено. Взгляд ее миндалевидных глаз завораживал, и он слегка потряс головой.

– Она сейчас здесь, улаживает дела с покупкой нового катера, – сказал Адамс.

– Мне известны все подробности от сэра Чарльза. А что будем делать с этим Сондергардом, которого она наняла?

– Куда-нибудь сплавим, это нетрудно. Я уже кое-что придумал.

Следующей была фотография француженки Жюльетт Венсан, которая работала в отеле на Иль де Рок. Ничего в ней не было особенного, выглядела безобидно, как и хозяин отеля, Оуэн Морган. Когда и это валлийское лицо исчезло с экрана, Меллори подумал было, что показ окончен, и выпрямился в кресле. Но неожиданно появилась еще одна фотография. Он удивленно взглянул на Адамса:

– Это же Рауль Гийон, мне с ним работать. Я уже видел эту фотографию. В чем дело?