В его руках чиркнула зажигалка, а на моих появились варежки. Я мёрзла каждый раз, выходя из дома. К холоду нельзя привыкнуть, можно лишь терпеливо его прощать, надвигая пониже шапку.

– А всё-таки хороший был вечер. – подумала я.

– Закажу тебе машину. – сказал он.

– Не надо, я тут неподалёку живу. – хотя в такие зимы нет ничего достаточно близкого. Время около четырёх утра, на улице ни души, и мне совсем не хотелось, чтобы он посадил меня в такси и отправил домой. Я повернулась и пошла по нетронуто белой, пустой дороге. Пинала снежинки острыми носами высоких сапог. Тоже чёрных, конечно. Оставляла тонкие, петляющие следы и ждала, когда он догонит. Сумасшествие притягивает, это факт.

– Надеюсь, речь идёт о соседнем подъезде?

– Мой подъезд на Тихонова, у «Темпа».

– Сумасшедшая. – подтвердил он мою догадку, а потом подошёл вплотную, насколько это позволили сделать тяжёлые куртки, и поцеловал.

Чтобы я сделала, если бы теперь могла изменить прошлое, спустя столько лет, слёз и истерик? Снова надела бы то дорогое, нелепое платье и вызвала такси. В каждом следующем моменте допустила бы ровно те же ошибки. А значит, некого винить в том, что я сейчас в этом кресле.

Чувство возможной утраты стёрло то плохое, что случилось между нами и в последнюю ночь, лёжа на его груди, заклинала луну, заглянувшую в не зашторенное окно, чтобы она сохранила нас двоих. Никогда не была суеверной, но у меня не было других союзников, и я взывала с мольбой о помощи ко всему, что сильнее. Чувства к нему, всё это время балансирующие между слепой приверженностью и ненавистью, наконец определились и застыли.

Вероятно, нас ждало счастливое будущее, а, может, и нет. Я не знала, что будет дальше. Не понимала ровным счётом ничего – ни того, что происходит сейчас, ни того, что свершится после. Записи в моих ежедневниках резко обесценились. Последний спланированный день был отмечен этим билетом на самолёт, а дальше пугающая пустота, которую мне нечем заполнить. Обведённые в кружочки даты дней рождений и встреч перестали что-то означать. Места и названия выставок, семинаров, скрупулёзно перенесённые в заметки, – пустое. Похоже, планы – привилегия спокойной, размеренной жизни. А сейчас бесконечное и тревожное ожидание, жажда новостей и трепет перед ними.

Страха не бывает там, где всё понятно. Наши предки, эти зарвавшиеся обезьяны, собирающиеся у костра, тоже знали это. Под зажигающимися звёздами они рассказывали друг другу истории о том, как сменяются на небе светила, как недавно гремел гром, как они ходили бить зверя. Рассказывали до тех пор, пока это не становилось простым и понятным. Разве можно бояться того, с чем хорошо знаком? К нам перешла спасительная необходимость упорядочивать, на всё навешивать ярлыки, подбирать именно то слово. И вот теперь, особенно теперь, мне бы хотелось послушать историю о том, что вершится вокруг, потому что страшусь и не понимаю. Об эту стену ломаются мысли и сигареты. Заламываю пальцы. Никакого света впереди, этот тоннель будет гораздо длиннее, чем я себе представляла. И раз уж я никак не могла повлиять на события теперь, когда история пишется кем-то другим, мне оставалось вернуться туда, где он сможет меня найти.

Конец ознакомительного фрагмента.