Ему хотелось сказать: не хочу, не надо, не хочу я там ночевать, там Уэзеби. Он один раз даже что-то такое начал.

– Для тебя она няня Уэзеби, и вообще - что за глупости?

– Она уродина.

– Не всем же быть красивыми.

– У нее зубы желтые.

– Какие гадкие слова, воспитанные мальчики так не говорят!

– Она...

Да разве тут растолкуешь. Он постарался не думать про верхний этаж лечебницы и про чердак, где ему придется спать - рядом с комнатой Уэзеби.

– А вы на бал едете?

– Нет, миленький.

– На ужин?

Вечно они надевали все новое, садились в теплую машину и катили куда-то. Он знал фамилии всех знакомых, к кому они ездили, знал, кто как называется, и он знал, как называются скверы и улицы, где каждый вечер гулял с Ширли, девочкой, которой за это платили по часам.

– Значит, на банкет к мэру, что ли?

– Глупенький, это же весной. А теперь ноябрь.

– А куда вы едете? Скажи.

– Просто поиграть в винт с мистером и миссис Темплтон. Понял?

Он знал, что винт - такая игра, в нее играют, сидя за столом с картами, но каждый раз, когда он слышал эти слова, он одно и то же воображал большой-большой винт, и маму, и папу, и Темплтонов, и Хоулэйков, и Эскю-Фишеров, и как все они держатся за этот самый винт и во что-то его ввинчивают. И все в вечерних платьях и костюмах.

– Зачем мне к тете Спенсер? Пусть лучше я дома останусь и кто-то со мной посидит!

– Но я же тебе объяснила: мы задержимся допоздна, и просто - так гораздо удобней. Ну, доедай морковочку.

Молока осталось чуть-чуть, на донышке. Он заглянул в чашку и вспомнил маму в бледно стекающем шифоновом платье. У Темплтонов свой "Отель Королевского Парка", он выходит на эспланаду. В саду у них чилийское дерево, густое и темное, как войлок.

– Ишь сидит, играется, - прошипела Уэзеби, она нагнулась, заглянула в голубую чашку и пахнула на него разогретым накрахмаленным ситцем и духом стоялого крепкого чая из-под желтых зубов.

Тетя Спенсер влетела, хлопнув дверью, а за ней ночная сестра, и обе кричали, что Одиннадцатого вырвало в постель и на пол. Он слушал, и ему было все равно, он привык, что взрослая жизнь чуть не вся состоит из таких вещей - рвот, температур, смертей и поносов у больных в лечебнице. Он не испугался. Он ходил сюда всегда.

– В постель...
– вдруг сказала тетя Спенсер, но он глянул на нее и успокоился, он знал, что она жалеет его, хотя ей приходится суетиться и заботиться сразу о стольких больных. Он последний родился на Кедровом Поле, пока еще тут не "прикрыли родильню". Вечерами она нянчилась с ним у себя в комнате и отгоняла мысль о собственной близкой старости.
– В постель...

Он встал с табуретки.

– Я в какой комнате родился?

– В шестом номере, рядом с бывшей детской, по коридору перед Рис.

Удовлетворенный, он стал на пороге.

– Я пойду ее навещу.

– Кого? Рис? Нет. Уэзеби пошла ее на горшок сажать.

– А я подожду и потом только скажу ей спокойной ночи.

– Не нужны ей гости в такую позднь.

– Но ведь же теперь только...
– он посмотрел на часы, и опять ему изменила память, он пока не умел сообразить, что означают стрелки, если только они не стояли совсем прямо, когда двенадцать или шесть.

Папа говорил:

– Он совершенно не соображает, как по часам определять время.
– Папа наклонялся и на него смотрел.
– Надеюсь, он будет лучше соображать кое в чем другом.

Огонь уже выбивался из-под новых угольев, и не хотелось уходить от него, и от тепла, и от света, и запахов кухни к железной кровати пятью маршами выше, на темном чердаке. Тетя Спенсер сказала:

– Я теперь к Одиннадцатому. Я еще к тебе зайду.

Она толкнула дверь, и он вышел следом и смотрел сзади на твердые складки парившего за нею чепца, и черные больничные башмаки, и черные чулки, обтянувшие крепкие ноги. Хорошо, что она придет и побудет с ним, пока он раздевается, моется и молится на ночь. И он не останется с Уэзеби.

Перед дверью шестого номера он замер, зачарованно глядя на волшебную цифру, выведенную темным с позолотой.

– Ну, пошли, пошли, - сказала тетя Спенсер. Она уже немного запыхалась.
– У нас сегодня и так рук не хватает, а Двенадцатый при смерти. Некогда мне тебя ждать.

Он заглянул в коридорчик, уводивший к седьмому номеру.

– К Рис и завтра успеешь.

И они стали взбираться по крутому следующему пролету.

Няня Уэзеби, вся красная, плюхнула поднос на кухонный стол. Он поднял на нее взгляд и тут же снова уставился в тарелку, болтая ложечкой в каше.