Было жарко, как это бывает в середине лета в городе. Я тихо брела домой. На улицах было пустынно, и время, казалось, забыло, в каком веке мы находимся. Я не знаю, хорошо ли ты знаком с небольшими провинциальными городами, но если тебе довелось пожить в одном из них хоть некоторое время, то ты должен был заметить кое-какие особенности; их замечали многие и даже воспевали поэты. Я вот о чем хочу сказать: в глухом провинциальном городке на каждое время года выпадает по меньшей мере по одному дню (следовательно, таких дней бывает хотя бы четыре ежегодно), когда с какой-то остротой испытываешь ощущение безвременности. Таким образом, бывает осенний день, летний день, когда осень и лето представляются в таких безличных, затасканных декорациях, что ни данную осень, ни данное лето никак нельзя связать с определенным временем, когда осенний или летний день кажутся существующими сами по себе, плавающими как бы вне времени. Да, это странно. Происходит какой-то процесс абстрагирования. Но я возвращаюсь к рассказу. Итак, в тот июньский день, когда я вернулась домой, лето вдруг обнаружило себя с такой очевидностью, а однообразные краски города, по которому я шла, никак не контрастировали с ними, были такими пассивными по сравнению с расцветшим летом, что у меня создалось странное впечатление, будто я иду через лето, как проходишь через старинный и нежилой дворец, которого уже давно не касается течение времени.

Дома никого не было, всюду стояла тишина, двери везде были распахнуты, и какое-то чувство расслабленности охватило меня, когда я вошла в нашу детскую и растянулась на кушетке, на которой обычно спала Анишоара. В стекло распахнутого во двор окна назойливо билась муха. Я прислушивалась, пока она не преодолела это обманчивое прозрачное препятствие, потом задремала. Не думаю, чтобы я забылась больше чем на десять минут. Разбудил меня шум передвигаемого в гостиной стула. Несколько секунд длилась тишина, которая при удушающей жаре показалась бесконечной. Я уже забыла о разбудившем меня шуме, как вдруг до меня донеслись следующие слова:

«Я удивлена! — Это был голос матери, и я уловила, что она немного задыхается, словно от физического усилия. — Не знаю, как мне понимать ваш поступок!»

За этим последовала короткая пауза, потом послышались размеренные твердые шаги матери, приближающиеся к двери, ведущей из гостиной. В этот момент я перепугалась, что меня могут увидеть, но не решалась пошевелить даже рукой. Я так и замерла в том положении, в каком застали меня слова матери, и остро почувствовала весь ужас этого неожиданного происшествия. Почти у самой двери гостиной шаги матери затихли, и вновь послышался ее голос:

«С этой минуты я вычеркиваю из памяти ваш странный поступок и хочу, чтобы мы никогда об этом не говорили».

Мне почудилось, что мать повернулась, чтобы выйти из комнаты, но тут вдруг прозвучал тихий, но отчетливый смех Пенеску. Это было так неожиданно, что я вздрогнула, хотя с самого начала догадывалась, что мать обращается именно к нему. Потом послышался шум какой-то борьбы, продолжавшейся довольно долго. Я была так взволнована и напугана, что потеряла реальное представление о времени. На несколько секунд воцарилась тишина, которая еще больше взволновала меня своей неестественностью. У меня было такое ощущение, словно тела находившихся в соседней комнате слились в жестоком объятии и будто бы нить моей собственной жизни вот-вот оборвется. Затем я услышала шум легкой борьбы, гораздо более короткой на этот раз, и вслед за этим шаги матери, направлявшиеся в сторону, противоположную двери. Возможно, что Пенеску попытался насильно обнять ее. Потом, как мне кажется, он вновь сделал шаг, чтобы приблизиться к ней, потому что вновь послышался ее четкий и необычайно строгий голос:

«Если сделаете еще хоть шаг, я закричу. Прошу вас, не загораживайте дверь».

После короткого молчания я опять услышала его сдержанный высокомерный смешок (о, как я ненавидела тогда этот смех!) и его первые слова:

«Хорошо, я вас послушаюсь и не буду приближаться».

Говорил он тихо, сдержанно, почти холодно, что резко контрастировало с нервной дрожью в голосе моей матери.

«С другой стороны, — продолжал он, — в том, что я буду послушен, нет никакой моей заслуги. Ведь я знаю, чем закончится это героическое сопротивление».

«Вы знаете, чем закончится мое сопротивление?» — вдруг неожиданно громко закричала мать, так что на мгновение я испугалась, как бы не услышал ее кто-нибудь во дворе.

Пенеску не ответил. Я услыхала только его смех, это ровное «ха-ха-ха», в котором звучало непоколебимое высокомерие. Наверное, мать приняла это скрытое оскорбление близко к сердцу, потому что ее низкий голос прозвучал тихо, подчеркивая каждое слово:

«Вы, господин Пенеску, вы… вы…»

«О-о! — произнес тот, видимо, подняв слегка правую руку и сопровождая этот жест легкой улыбкой, покорившей меня при первой встрече. Я отлично помню, что Пенеску был человеком большого обаяния и, если он этого хотел, умел несколькими простыми жестами произвести впечатление почти на любого человека. — Не будем опускаться до грубостей, сударыня! — И он снова засмеялся, но на этот раз приятно и вкрадчиво. — С другой стороны, — продолжал он через несколько секунд совершенно изменившимся, холодным, грубым голосом, — вы позволили себе оскорбить и унизить меня. Более того, почти в течение месяца я был просто объектом насмешек, меня выставляли на посмешище людям, закосневшим в тупости!»

«Я не понимаю!» — ответила мать спокойно, но с оттенком досады, которую я ощутила в ее неожиданно суровом и обвиняющем тоне.

«Ничего, — с насмешкой и тонким высокомерием отозвался он, — если вы не понимаете, я вам объясню!»

«Прошу вас!» — голос матери прозвучал холодно и надменно, как бы отстраняя всякую попытку к доверительному объяснению.

«Очень просто. В тот миг, когда я перешагнул порог этого дома, я ощутил присутствие сильной личности и ваше особое очарование. — Пенеску как бы в нерешительности выждал несколько мгновений (хотя в общем-то он никогда не колебался), потом продолжал безразличным тоном, словно прислушиваясь к своим словам: — Меня взволновало, как я уже сказал, ваше очарование, столь неожиданное в этом затерянном уголке, и я приблизился к вам, сударыня, но я ошибся, как ошибается тот, кто, приближаясь к зеркалу, спотыкается о какую-то скучную мебель, отражающуюся в нем».

Пенеску вновь выждал несколько секунд — таков был его обычай: перемежать слова паузами, когда он, казалось, хотел услышать мнение собеседника. Но паузы он делал для того, чтобы взвесить, что ему надлежит сказать дальше, так как знал великую силу единожды произнесенных слов.

«Так вот, — продолжал он, — около месяца я вертелся, как влюбленный попугай, вокруг мадемуазель Марии, девушки весьма порядочной, но которая, кроме умения неожиданно хорошо имитировать вас, вряд ли, как мне кажется, имеет какие-либо достоинства. Я вел себя как дилетант, меня нужно было бы выпороть. — Здесь Пенеску остановился, и я уверена, что он улыбнулся. — Я стоял на коленях перед какой-то девочкой со смешным чувством, веря, что я прикасаюсь к оригиналу. А вы, уважаемая сударыня, вместе со своим семейством и друзьями вдоволь хохотали над этим простофилей, который носит фамилию Пенеску». — Последние слова Пенеску произнес так же холодно и сурово, как и начал свою речь.