Мать не ответила, видимо, только кивнула головой, потому что Пенеску продолжал:

«Вы говорите также, что наша дружба не может разрушиться, не может кончиться с моим отъездом из этого города…»

«Да, — отвечала мать, — она имеет для меня настолько большое значение, что я не думаю, что…

«Вы правы, — с какой-то нервозностью прервал он ее, — вы совершенно правы. Она не может кончиться просто моим отъездом. И все-таки наша дружба разрушится, но не благодаря моему отъезду, я сам ее разобью здесь, сейчас, на глазах у вас».

Прошло несколько быстрых секунд, но таких напряженных, что мне почудилось, будто меня подбросило куда-то вверх и я дышу разреженным, пьянящим воздухом. Потом я услышала ее пронзительный стон, который замер на какой-то жалобной ноте, похожей на неземной вздох. Я встревожилась, но тут же раздался голос Пенеску, спокойный, повелительный и сильный, который просто пригвоздил меня на месте. В эти мгновения мне действительно казалось, что весь мир слушает суровый, холодный, беспощадный голос этого человека.

«Вы будете моей, — отчетливо произнес он. — Вы будете моей!»

«Как?!» — послышался приглушенный крик матери, видимо, ее удивление превозмогло ее страх.

«Вы будете моей, — повторил он, — будете моей собственностью! Почему вы молчите? — прозвучал его вопрос через некоторое время. — Почему вы так краснеете, почему так испуганно смотрите на меня? Вам кажется ужасным, несправедливым все, что я говорю?»

Теперь голос его звучал ласково, и мать, обманутая этой лаской, негромко заговорила:

«Хорошо-хорошо, но наша красивая, чистая дружба, ваш благородный отказ…»

«Вы думали, что я отказался от своих желаний после того случая? Но ведь вы замечали, не правда ли, мои тайные взгляды, жадные, ненасытные, которые вовсе не соответствовали тому, как благородно и незаинтересованно я вел себя на протяжении довольно долгого времени, когда мы находились в дружеских отношениях?.. Вы должны были заметить некоторые мои жесты, выдававшие мое желание, некоторые фразы или обрывки фраз, которые я быстро хотел замять, боясь обнаружить то, что должно быть тайным. Разве всего этого вы не замечали?»

«Действительно, все это я замечала, — ответила мать, и голос ее неожиданно оживился, — я замечала и эти недомолвки и ваши попытки поднять в моих глазах цену нашей дружбе, что свидетельствовало о вашем большом благородстве, которое теперь вы так безуспешно пытаетесь…»

«Замолчите! — оборвал он ее. — Это все вздор. С того самого дня, когда я высказал вам свое желание, я от него не отказывался ни на минуту! Я не только не отказался, — в его голосе зазвучало раздражение, — но мое желание, моя воля возрастали тем больше, чем тщательнее я вынужден был их скрывать, потому что они не были подавлены. Тогда я стал вашим другом, я придумал эту красивую дружбу не из уважения к вашей личности, а из уважения к своему желанию. Ради того, чтобы вы сильнее уверовали в эту лживую дружбу, я позволял себе время от времени предательские жесты, алчные взгляды исподтишка. Но я их быстро заглушал, чтобы придать естественность игре, чтобы вы сами стремились уловить эти жадные тайные взгляды, потому что они-то и придавали абсолютную доподлинность иллюзии, что якобы я отказался от посягательств на вас. Поверив в то, что я побежден, вы перестали защищаться, вполне понятно, не сразу, и с каждым днем стали приближаться ко мне, подстегиваемые мыслью о моем благородном отказе. Весь этот механизм чрезвычайно прост и естествен: отказав мне в любви, вы должны были предложить мне дружбу, хотя бы формальную, которую, как вы думали, я не приму. Но я, к вашему удивлению, принял, и тогда вы, будучи великодушной, решили, что меня нужно вознаградить, и одарили меня подлинной, глубокой, безграничной дружбой. Отныне мое поведение должно было быть очень простым: мне нужно было только разыгрывать дружбу, не забывая, однако, о тайных взглядах, о различных быстро подавляемых жестах, мне нужно было только разукрашивать, разнообразить, все время придумывать для вас великую дружбу, ваше же поведение становилось таким, каким желал я. С каждым часом вы все больше приближались ко мне, раскрывались передо мной, бросали одно за другим все ваше оружие, и вот в один прекрасный день предстали передо мной божественно обнаженной и безоружной. Вы предложили мне себя в качестве друга, как друг вы бросили оружие, но я не принимаю вас как друга, я беру вас как любимое существо. Я делаю, что хочу, я очень силен, я знаю цветы жизни, умею их рвать и могу ими владеть. Это и есть расплата за адскую жизнь, которую я веду. Право брать то, что я хочу взять, дано мне во искупление врожденного проклятия быть сверходаренным и ясновидящим в этом лживом и абсурдном мире. Я вместо всех вас переживаю кошмар этого мира, я мучаюсь за миллионы глупцов страданиями этого ада, через который вы идете с глупой и бесчувственной улыбкой, я плачу за всех вас, моя кровь течет рекою во искупление не только моей незначительной жизни, но и ваших жизней, жизней тысяч, миллионов бесчувственных, недостойных людей, глупцов и скотов…»

Здесь пронзительный крик Пенеску достиг такой силы, что не мог не сорваться, и все вдруг закончилось неожиданным приступом смеха. И этот хохот тоже разросся до того, что я услышала, как Пенеску упал в траву к ногам моей матери, и тело его корчилось в каких-то нечеловеческих конвульсиях, словно вокруг него стояли черные и мрачные монахи инквизиции и неподвижными каменными взглядами смотрели на него. И эти взгляды были настолько пристальными и тяжелыми, такими нечеловечески пристальными и тяжелыми, что, казалось, держали в огромных железных клещах тело лежащего на земле человека и медленно разрывали его на части, столь медленно и спокойно, что каждый мускул его тела отрывался, словно лепесток какого-то цветка, а каждый даже самый маленький нерв взрывался, словно падающая звезда.

До меня доносился глубокий, нервный, подобный электрическим разрядам хохот Пенеску. И вдруг со мной случилось нечто неожиданное: я потеряла сознание. Я не упала и мгновенно пришла в себя: весь обморок длился, наверное, несколько секунд. Когда я пришла в себя, я стояла на ногах, держась рукою за один из тонких столбиков, поддерживавших беседку. Видимо, я инстинктивно протянула руку и ухватилась за него, с усталым любопытством разглядывая трещины и зеленый мох, которым он весь зарос. Это были тяжелые, какие-то смутные минуты, когда откуда-то издалека до меня доносился прерывистый лающий хохот Пенеску, который лежал на траве в нескольких шагах от беседки. Вдруг я услышала неверные шаги, и мимо меня быстро промелькнула мать. У меня не было даже сил, чтобы обернуться и посмотреть ей вслед, но я отчетливо слышала, как удалялись ее шаги, как скрипел песок, слышала даже, как стучали камешки, которые она задевала носками туфель. Мало-помалу шаги ее стали более ровными, более уверенными, как вдруг, совершенно непонятно почему, она бросилась бежать.

Она бежала, отдаляясь от того места, где сидел наводящий ужас, но побежденный человек. Однако настоящим побежденным была она, и ее уверенные, торопливые шаги, все больше и больше удалявшиеся и наконец затихшие совсем, несли ее навстречу ее собственному падению. Это и есть третий случай, «случай с Пенеску», — сказала Франчиска и поднялась.

После того вечера, когда Килиан познакомился с Франчиской на балу, устроенном в заводской столовой, они не виделись целую неделю. Два дня он был занят с иностранной делегацией, еще три дня у него отняли поездки в Плоешти и Брашов все с той же делегацией. Когда же он вернулся на завод, то на него навалилось столько дел, что он забыл о Франчиске. Дважды он вспоминал о ней, один раз на каком-то заседании, другой — по дороге в Пойяна Цапулуй, но радостное чувство, возникавшее при этом, тут же исчезало, как только он думал об ее интеллектуальности, которая успела утомить его, хотя они были знакомы всего несколько часов. Но во вторник, около половины третьего, выходя из профкома завода, помещавшегося в низком здании напротив второй проходной, он увидел, как Франчиска вышла с завода и подошла к юноше лет двадцати пяти, низкого роста, с выцветшими волосами, который поджидал ее. Хотя после их знакомства прошло всего семь-восемь дней, ее неожиданное появление поразило Килиана.