На платформе станка лежал, распластавшись, молодой рабочий, одетый в комбинезон. Поза у него была самая естественная. Голова чуть склонилась влево, рядом с ней валялся берет, еще сохранивший форму головы, словно его поддували воздухом изнутри. На стальной платформе виднелось небольшое пятно крови. Рабочего быстро и осторожно подняли. В этот момент все замолчали. Килиан сам испытал какой-то мгновенный шок, полное отсутствие всяких ощущений, кроме одного — безысходного одиночества.

«Это не что иное как страх!» — подумал он и быстро взглянул на Иордэкеску, но не заметил ничего особенного. Звонким, отрывистым голосом тот по-прежнему уверенно давал распоряжения. «Фронтовая хватка! — определил про себя Килиан и несколько раз повторил: — Фронтовая, фронтовая!.. А он член партии?» — тут же спросил он себя.

Пока парня укладывали на носилки, никто не проронил ни слова, словно смерть заледенила всех. Килиан выбрался из толпы, окружившей станок.

— Полез дурак под суппорт, а закрепить его забыл! — мимоходом услышал Килиан торопливый шепот где-то рядом с собой. Высокая худая женщина с седыми волосами, хотя и довольно молодая, беззвучно рыдала, заслонив лицо широкой ладонью. Килиан, сам не зная почему, был неприятно поражен этим молчаливым плачем и вдруг совершенно неожиданно вспомнил о Купше.

«Купша! — с какой-то тревогой подумал он, оглядываясь вокруг. — Где же Купша?»

Он сделал несколько шагов влево, еще раз поглядел кругом и стал торопливо проталкиваться среди людей, как вдруг споткнулся. Падая, он ухватился за кого-то и чуть не свалил человека. Удержавшись на ногах, он огляделся, и ему бросились в глаза несколько искаженных и перекошенных лиц (он даже не разобрал сразу, мужские они или женские), которые смотрели на него со злобой и ненавистью. Килиан вздрогнул и стал пробираться дальше. «Такого я еще не видел! — быстро пронеслось у него в голове. — Неужели и я так выгляжу?» Он хотел было обернуться и еще раз посмотреть на искаженные лица, перекошенные ненавистью и обращенные в его сторону, но сдержался. Прокладывая себе дорогу среди неподвижных, словно окаменевших людей, он все время глядел по сторонам и механически повторял про себя: «Купша, где же, черт подери, Купша?»

Ни одну мысль он не мог додумать до конца, ни одно суждение не облекалось в четкую форму. Из великого множества знакомых людей в его памяти, как это ни странно, всплыл один только облик чернорабочего, широкоплечего и неловкого от робости, с худым мрачным лицом.

Толпа подалась в сторону, толкая Килиана, и он, не обращая внимания на то, что происходило у него за спиной, пропустил носилки с пострадавшим, который был в агонии. Люди снова заговорили шепотом, перебрасываясь торопливыми, короткими фразами. Удаляясь от места происшествия, Килиан все продолжал искать Купшу.

— Про Пенеску я больше не буду тебе рассказывать, — заявила Франчиска, продолжая свое повествование.

Это было на третий день после того, как Франчиска побывала у Килиана, где и начала эту исповедь, которую она считала совершенно необходимой. Они пересекали улицу неподалеку от Триумфальной арки. Почти целый день шел теплый сентябрьский дождь, и теперь вымытый асфальт поблескивал, рассеивая тени от этой пары, которая при неверном свете фонарей бесцельно блуждала по переулкам, переплетавшимся между шоссе Киселева и улицей Доробанцев. Килиан казался еще более молчаливым и мрачным, чем обычно. Накануне произошел несчастный случай в механическом цехе, и хотя он больше не думал об этом, но все еще ощущал тяжелую, свинцовую атмосферу тех часов. Он был почти доволен, слушая запутанную семейную историю со всеми ее подробностями, повторениями, каким-то искусственным выделением тех или иных событий, по сути дела одинаково важных или неважных, с бесконечной, порою весьма утомительной вереницей восклицаний и неискреннего негодования, без которых нельзя обойтись, когда пытаешься вновь пережить минувшее. И это бесцельное блуждание, неторопливая прогулка по блестящему асфальту была очень кстати Килиану, который старался освободиться от ощущения воображаемой вины.

— После всего, что произошло, — продолжала Франчиска, — Пенеску жил у нас еще некоторое время, насколько я помню, до осени. Во всяком случае та короткая, но яркая сцена, свидетельницей которой я стала, спрятавшись в беседке, была такой впечатляющей, что вытеснила из моей памяти все, что было связано с этим вельможей и его последующим пребыванием в нашем доме. Да, этот мужчина, в которого я была влюблена, несмотря на свои двенадцать лет, предстал передо мной в совершенно неожиданном свете. Его явный цинизм, который он, вместо того чтобы скрывать, все время выпячивал с каким-то непонятным самодовольством, словно в этом заключалась его сила или достоинства, его неожиданные рыдания в траве у ног строгой умной женщины, какой была моя мать, потом ее бегство от этого страшного человека, ее твердые ровные шаги, которые вели к катастрофе… Теперь, когда я произношу эти слова, несмотря на то, что с тех пор прошло более десяти лет, я все еще слышу, как скрипит песок у нее под ногами, как с неприятным резким шумом ее туфли отбрасывают мелкие камешки на дороге. Тогда я была шокирована внешней стороной этой сцены, ее грубостью, какой-то непристойностью, теперь же я отдаю себе отчет, что тогда уже обозначился подлинный переворот в сознании моей матери, а потом и в жизни всей семьи. Бывают такие события, которые не исчезают со временем, а, наоборот, приобретают все большее значение, они растут, пухнут, и их уже невозможно обойти, словно гору. Тогда-то начинаешь понимать, что подобный факт, который некогда казался ни мельче, ни крупнее, чем все другие, и был подлинным переворотом, одним из тех великих событий, которые не столь часто случаются в жизни человека или семьи. Я уже говорила, что совсем не помню, как себя вел Пенеску после этого дня. Сцена, происшедшая на моих глазах, хотя и не была понята мною до конца, однако на некоторое время вытеснила из памяти даже исключительную в своем роде фигуру Пенеску. Он уехал, и больше я о нем никогда не слышала. Возможно, что он живет даже здесь, в Бухаресте, а может быть, сбежал за границу, как это сделали многие подобные ему люди, или умер. Но его появление у нас, которое можно уподобить прологу, закончилось, и теперь начинается настоящая пьеса.

Если ты помнишь, я рассказала тебе о гнусном учителе Войне, который покровительствовал мне, о моей подруге, казавшейся мне такой искренней, и, наконец, о Пенеску. Все это ознаменовало для меня первые проблески здравого смысла в лживом абсурдном мире, в котором я жила, первые глубокие трещины в нереальном, придуманном мною мире, в котором, как я полагала, должны были господствовать истина и справедливость. Однако после отъезда Пенеску фальшь предстала предо мною не в виде изолированных, кажущихся на первый взгляд ничтожными, разрозненных фактов, а плотно обступила меня со всех сторон. Я чувствовала себя укрывшейся за толстыми стенами одинокого домишки или бревенчатой хижины, окруженной какими-то дикими животными, или желтой и мрачной водой вздувшейся реки, которая заливает берега.

Ты, наверное, помнишь о Петрашку, о том честолюбивом священнике с высоким лбом, о его жене, тете Мэриуце, красивой, ласковой женщине, и об их мальчиках, почти моих ровесниках. Один был на год старше, другой на год младше меня. Петрашку и моя мать с первого же дня знакомства почувствовали такое взаимное влечение, что испугались его и как бы окаменели. Больше года они скрывали свои чувства и почти совсем подавили их, затратив на это, по всей вероятности, огромные усилия воли. Тетя Мэриуца, как и мой отец, заметила, конечно, это необычайное влечение, которое вовсе не было похоже на желание завязать просто любовную интрижку, но каждый объяснял его на свой манер. Тетя Мэриуца была убеждена, что эти двое не осмелятся нарушить лицемерную, но весьма строгую мораль нашего общества. Отец же был более проницательным и понимал, что огромное самообладание, которое проявили и Петрашку и моя мать, обнаруживает только видимость ложного равновесия, что достаточно будет самой малости, чтобы нарушить его, как достаточно бывает легкого колебания воздуха, чтобы низринулись колоссальные массы снега, находившиеся в весьма относительном равновесии.