Тут она наконец соблаговолила на меня посмотреть – устало и слегка недовольно.

– Тебе не надоело меня отчитывать, а? Не устраивает что-то – так и не общайся со мной, я разве заставляю? Хоть вообще отсядь.

– Ты серьезно? Но нам чуть больше недели осталось вместе сидеть – тебе на это плевать?!

– Не драматизируй. Хочешь сидеть здесь – сиди, не нравится – иди. Все просто.

– А, вот как? Ну и отлично. Я пойду. – Я схватила сумку и вскочила с места. – И, знаешь, уже не вернусь!

– Понятно, – незатейливо среагировала Лина, не отвлекаясь больше от рисования своих узорчиков.

Похоже, происходящее впечатляло только меня – и, возможно, Наташу Брасову, которая отвлеклась от репетиционного чтения своего доклада и с удивлением наблюдала мое стремительное путешествие на другой ряд.

«А мне-то зачем было уходить? Я, в отличие от Лины, на том месте с пятого класса сижу! – запоздало подумала я. – Ну да ладно. До конца учебного года – всего ничего. А потом… потом – удачи ей в физмате!»

Тут я резко выпрямилась – до меня дошло… «Ах, ну раз ТАК…»

***

– Вы представляете, я вдруг поняла, по какому принципу Ли… Анфиса подобрала себе этих новых… приятелей! – рассказывала я за ужином родителям (очень уж хотелось поделиться с кем-то своим возмущением). – Все они – и Соня, и Лиза, и Настя, – по-моему, собираются в физмат! И гарантированно туда попадут – я слышала, учатся все они хорошо и экзамены выдержать должны… Та же история с Пашкой Журавлевым. Только с Гусевым не сходится.

– Гусев? А кто это? – поинтересовалась мама. – Ты никогда о нем не упоминала.

Ну разумеется – о мальчиках, к которым была неравнодушна, я старалась не говорить с родителями вообще: боялась чем-то выдать себя. Вряд ли они стали бы ругаться или смеяться, но мне точно было бы неловко.

– Одноклассник, – коротко ответила я, но потом зачем-то ожесточенно добавила:

– Да что о нем упоминать – учится плохо, ни на что не годен… ему прямая дорога в общеобразовательный класс.

Папа изучающе поглядел на меня и тут же снова уткнулся в свою тарелку. Неужели догадался?

– Почему тогда Анфиса его пригласила? – спросила мама (а она, похоже, не догадалась).

– Не знаю.

– Может, твоя теория неверна? Что, если она просто заметила, что отношения со своим классом не клеятся, и решила проявить инициативу, заодно подключая людей из параллели?

– Что это вдруг – в середине мая? Раньше ее все устраивало. И вообще – как же я? Почему она больше не хочет дружить со мной?! – Главный из беспокоящих меня вопросов я выпалила чуть ли не со слезами на глазах.

– Ну… вы не будете учиться вместе… – начала мама неуверенно.

– Поэтому – и только?!

– Слушай, Оль, не страшно, – вмешался папа. – Эта Анфиса мне все время казалась какой-то странной. И к себе тебя ни разу не позвала. Невелика потеря – в гуманитарном классе найдешь себе новых подруг, в сто раз лучше, и забудешь о ней.

Я энергично помотала головой и гордо выдала:

– Я не она, и я не забуду самую близкую подругу только из-за того, что мы с ней не сможем сидеть за одной партой на уроках.

– Самую близкую подругу? – переспросил папа. – Вот оно что. А что для тебя дружба?

– Дружба… это почти как любовь. То есть… почему почти? Это и есть любовь.

– Тогда что для тебя любовь?

– Любовь – это когда человек для тебя всегда самый лучший, что бы он ни делал. И ты всегда на его стороне. На его и только на его.

– Но это уже фанатизм какой-то, – вмешалась мама, почему-то встревожившись. – Тогда выходит не дружба, а обожествление. К тому же друзей может быть много – не будешь же так поклоняться каждому из них?

– Друг должен быть один, – убежденно произнесла я.

Переглянувшись, родители пожали плечами.

***

До экзаменов мы с Линой и словом не перекинулись. Остаток учебного года я досидела в одиночестве – она тоже, но ее одиночество вообще как будто не имело для нее особого значения и было в целом эпизодическим. Пусть на уроках она ни с кем не болтала, зато перерывы никогда не проводила одна. Слоняясь по коридорам в нетерпеливом ожидании окончания перемены, я все время заставала ее в окружении подружек.