— Что ж, тогда вот еще кое-что для тебя. Не только королева Кетриккен ждет ребенка.

— О-о! Кто еще?

Я улыбнулся.

— Не могу тебе пока рассказать. Но ты будешь одна из первых, кто узнает, про кого я слышал. — Я не имел ни малейшего представления о том, кто может быть беременной, но не сомневался, что в огромном замке таковая скоро найдется. Повариху надо было умилостивить, потому что я собирался и дальше узнавать у нее все замковые сплетни. Она глубокомысленно кивнула мне, и я ей подмигнул.

Она покончила со своей оленьей ногой.

— Эй, Дод, возьми ее и повесь на крюк для мяса над большим огнем. Да повыше, я хочу ее испечь, а не сжечь. Давай шевелись. Кеттл? Где молоко, которое я просила тебя принести?

Я прихватил хлеб и яблоки, прежде чем отправиться к себе. Простая, но желанная еда для такого голодного человека, как я. Я поднялся к себе, вымылся, поел и прилег отдохнуть. У меня было мало шансов попасть к королю этим вечером, но я хотел быть готовым к встрече с ним, насколько вообще можно быть готовым к чему-либо во время праздника. Я подумал было о том, чтобы пойти к Кетриккен и попросить ее подождать оплакивать Верити, но решил, что мне не удастся пройти мимо ее дам, чтобы сказать ей на ушко словечко. А что, если я ошибаюсь? Нет. Когда у меня будут доказательства, придет время рассказать ей.

Я проснулся немного позже от стука в мою дверь. Несколько мгновений я лежал неподвижно, не зная, действительно ли что-то слышал, потом встал, отодвинул засовы и приоткрыл дверь. На пороге стоял шут. Не знаю, чем я был больше удивлен — тем ли, что он постучал, вместо того чтобы просто открыть замки, или тем, как он был одет. Я стоял и смотрел на него, разинув рот. Он изысканно поклонился, прошел ко мне в комнату и закрыл за собой дверь, не забыв тщательно задвинуть засовы, затем вышел на середину комнаты и протянул ко мне руки. Он сделал медленный пируэт, чтобы я мог полюбоваться им.

— Ну как?

— Ты сам на себя не похож, — сказал я глупо.

— Это и не входит в мои планы. — Он одернул камзол, потом потянул рукава, чтобы продемонстрировать не только их ширину, но и разрезы, через которые была видна роскошная ткань нижних рукавов. Он взбил плюмаж на шапке и снова надел ее на свои белесые волосы. Цвета его наряда переливались от глубочайшего индиго до светлейшей лазури, и белое лицо шута выглядывало из них, как очищенное яйцо. — Шуты больше не в моде.

Я медленно опустился на кровать.

— Это Регал тебя так нарядил? — еле слышно спросил я.

— Не сказал бы. Он, конечно, предоставил одежду, но одевался я сам. Посуди сам, если шуты больше не в моде, как себя должен чувствовать лакей шута?

— Как насчет короля Шрюда? Он тоже больше не в моде? — спросил я едко.

— Не в моде слишком заботиться о короле Шрюде. — Он подпрыгнул, потом остановился, выпрямился с достоинством, которого требовала его новая одежда, и прошелся по комнате. — Я должен сидеть за столом принца сегодня и быть полным веселья и остроумия. Как ты думаешь, справлюсь?

— Гораздо лучше, чем я, — ответил я кисло. — Тебе совсем наплевать на то, что Верити умер?

— А тебе совсем наплевать, что цветы цветут под летним солнцем?

— Шут, на улице зима.

— Первое так же справедливо, как и второе, поверь мне, — шут внезапно остановился. — Я пришел попросить тебя об одном одолжении, если ты можешь в это поверить.

— Второе так же легко, как и первое. Что именно?

— Не убивай моего короля ради собственных амбиций.

Я с ужасом посмотрел на него.

— Я не могу убить моего короля! Как ты смеешь так говорить?!

— О, я многое смею в эти дни. — Он сложил руки за спиной и начал расхаживать по комнате. Своей элегантной одеждой и непривычными позами он пугал меня. Это было так, словно какое-то другое существо вселилось в его тело. — Даже если бы король убил твою мать?

Меня охватил страх.

— Что ты пытаешься мне сказать? — тихо спросил я. Шут резко повернулся, услышав боль в моем голосе.

— Нет. Нет! Ты совершенно неправильно меня понял! — голос его был искренним, и на мгновение я снова узнал моего друга. А шут продолжал очень тихим, вкрадчивым голосом: — Но если бы ты верил, что король убил твою мать, твою любимую, любящую, всепрощающую мать, убил и навсегда отнял ее у тебя, — как ты думаешь, тогда ты мог бы убить его?

Я был слеп так долго, что мне потребовалось время, чтобы понять его. Я знал, что Регал считал, будто его мать была отравлена. Я знал, что эта уверенность была одним из источников его ненависти ко мне и к леди Тайм. Он верил, что мы совершили это убийство по повелению короля. Но это было не так. Королева Дизайер отравила себя сама. Мать Регала пристрастилась к алкоголю и травам, приносящим забвение. Не получив власти, на которую, как она считала, у нее было право, королева нашла успокоение в этих удовольствиях. Несколько раз Шрюд пытался остановить ее, даже просил у Чейда трав и настоек, которые могли бы покончить с ее пристрастиями. Ничего не помогало. Королева Дизайер действительно была отравлена, но виновато в этом было исключительно ее собственное потворство своим прихотям. Я это знал. И все же не принял в расчет ненависти, которая могла созреть в сердце избалованного сына, внезапно лишившегося матери.