Я поерзал в кресле и скрестил ноги.

— Я хотел только сказать, что зимой Баккип становится скучным местом. Погода заставляет нас слишком много времени проводить в помещении. А развлечений мало.

— На корабельных верфях совсем по-другому. — В ее глазах появился странный голодный блеск. — Там все кипит. Они боятся потерять даже каплю дневного света, устанавливают огромные балки и выгибают доски. Даже когда день темный или на море шторм, плотники в верфях все равно работают с деревом, шлифуют и придают форму. А в кузнях они делают цепи и якоря. Некоторые ткут плотное полотно для парусов, а другие кроят и шьют их. Верити ходит и следит за всем этим. А я сижу тут за вышиванием, колю пальцы и напрягаю глаза, чтобы вышивать цветы и птичьи глазки. Все для того, чтобы, когда я закончу, это можно было отложить в сторону вместе с дюжиной других вышивок.

— О, не отложить в сторону, никогда, моя леди, — импульсивно вмешалась одна из женщин. — Что вы, ваши вышивки так ценятся, когда вы дарите их. В Шоксе, в личных покоях лорда Шемши есть ваша вышивка в рамке. И герцог Келвар из Риппона…

Вздох Кетриккен прервал комплименты дамы:

— Я бы лучше шила парус большой железной иглой или деревянным клином, чтобы украсить один из кораблей моего мужа. Там нашлась бы работа, стоящая моего времени и его уважения. Вместо этого мне дают игрушки, чтобы развлекать меня, как будто я испорченный ребенок, который хочет делать только то, что доставляет ему удовольствие. — Она снова повернулась к окну. Тогда я заметил, что поднимавшийся с верфи дымок был виден так же хорошо, как и море. Возможно, я ошибся и она смотрела совсем в другую сторону.

— Могу ли я послать за чаем и пирожными, моя леди? — с надеждой спросила одна из дам. Обе они сидели, натянув на плечи шали. Кетриккен, по-видимому, не замечала холодного морского воздуха, льющегося в окно, но этим женщинам вряд ли было приятно сидеть и работать на таком морозе.

— Если хотите, — ответила Кетриккен без всякого интереса. — Я не хочу ни есть, ни пить. В самом деле, я боюсь растолстеть, как гусь в загоне, весь день сидя за вышиванием, пощипывая и прихлебывая. Мне хочется делать что-то нужное. Скажи мне правду, Фитц. Если бы ты не чувствовал себя обязанным приходить ко мне, стал бы ты сидеть без дела в своей комнате или вышивать за станком?

— Нет. Но я не будущая королева.

— Будущая! Теперь-то я хорошо понимаю эту часть моего титула. — В ее голосе была горечь, какой раньше я никогда не слышал у Кетриккен. — Но королева? В моей стране, как ты прекрасно знаешь, мы не говорим «королева». Если бы я осталась там и правила после моего отца, я бы называлась «жертвенная». Более того, я и была бы «жертвенной» во имя всего того, что хорошо для моей страны и моего народа.

— Если бы вы были там сейчас, в разгар зимы, что бы вы делали? — спросил я только для того, чтобы направить разговор в другое русло. Это было ошибкой. Она замолчала и уставилась в окно.

— В горах, — начала она тихо, — никогда нет времени для безделья. Я, конечно, была самой младшей, и большая часть обязанностей «жертвенных» падала на моего отца и старшего брата. Но, как говорит Джонки, работы всегда хватает, чтобы быть занятой, и остается еще немного в запасе. Здесь, в Баккипе, все делают слуги, незаметно, и видишь только результаты: убранную комнату, еду на столе. Может быть, это потому, что здесь живет так много народа.

Она немного помолчала, и глаза ее смотрели вдаль.

— В Джампи зимой и во дворце, и в городе тихо. Снег тяжелый и густой, и страшный холод охватывает землю. Проселочные дороги завалены снегом. Колеса заменяются полозьями. Гости города уже давно дома. Во дворце в Джампи только наша семья и те, кто хочет остаться и помочь нам. Не прислуживать, нет, не совсем так. Ты был в Джампи. Ты знаешь, там нет никого, кто все время сидит сложа руки. В Джампи я бы вставала рано, чтобы принести воды для каши и помешивать в котле, чтобы каша не подгорела. Киира, Сенник, Джофрон и я оживили бы кухню разговорами. А все младшие бегали бы вокруг, приносили бы дрова, расставляли тарелки и болтали о тысяче разных вещей. — Она запнулась, и я почувствовал ее одиночество.

Через некоторое время она продолжила:

— Если есть работа, которую надо сделать, — тяжелая или легкая, — мы делаем ее вместе. Я помогала сгибать и связывать ветки для сарая даже в разгар зимы. Я помогала счищать снег и ставить новые арки для крыши людям, у которых дом сгорел. Думаешь, «жертвенная» не может охотиться за старым кривоногим медведем, который повадился воровать коз, или тянуть веревку, чтобы помочь починить мост, разбитый паводком? — Она посмотрела на меня, и в глазах ее я прочел подлинную боль.

— Здесь, в Баккипе, мы бережем наших королев, — просто сказал я ей. — Другое плечо может поддерживать веревку, у нас есть дюжины охотников, которые будут состязаться за честь убить зверя, повадившегося в овчарню. У нас только одна королева. Есть вещи, которые может делать только она.

Позади нас в комнате ее леди почти забыли о ней. Одна позвала пажа, и он вернулся с конфетами и дымящимся чаем. Они болтали, согревая руки о свои чашки. Я быстро посмотрел на них, чтобы запомнить, какие леди решили быть со своей королевой. Кетриккен, как я начал понимать, была не лучшей патронессой для своих дам. Маленькая Розмэри сидела на полу, зажав в своих ручонках конфету. Глаза ее были сонными. Мне внезапно захотелось, чтобы мне снова было восемь лет и я смог бы присоединиться к ней.