Доверие не есть доверие, пока оно не полное. Мы были так близки, что я не знал, чья именно это была мысль. На мгновение у меня появилось двойное ощущение мира, когда его восприятие наложилось на мое. Его ощущение запаха тел, его слух, говорящий мне о лисицах, уже подбирающихся к «перекованным», его глаза, благодаря которым зимние сумерки как бы рассеялись. Потом эта раздвоенность исчезла, и его чувства стали моими, а мои его. Мы были связаны воедино.

Холод охватывал землю и мои кости. Мы нашли мой задубевший от мороза плащ, но я встряхнул его и надел. Я не пытался застегнуть его и держал подальше от того места, куда меня укусили. Я умудрился натянуть рукавицы, несмотря на раненную руку.

— Лучше нам пойти, — сказал я ему тихо. — Когда мы придем домой, я вычищу и перевяжу наши раны. Но сперва лучше бы нам туда добраться и согреться.

Я почувствовал его согласие. Он шел рядом со мной, не позади. Один раз он принюхался. Поднялся холодный ветер. Начал падать снег. Вот и все. Его нос дал мне знать, что не надо больше бояться «перекованных». Воздух был чист, не считая запаха тех, оставшихся позади, и даже он становился слабее, превращаясь в запах падали и перемешиваясь с запахом лисиц, пришедших за едой.

Ты был неправ, заметил он. Оба мы не особенно хорошо охотимся поодиночке. Хитрый восторг. Но, может быть, ты думаешь, что неплохо справлялся до того, как я пришел?

Волк не предназначен для того, чтобы охотиться в одиночестве. Я пытался сохранить достоинство.

Он вывалил язык, широко раскрыв пасть.

Не бойся, маленький брат. Я буду с тобой.

Мы продолжали идти по хрустящему белому снегу мимо окоченевших черных деревьев.

Не очень далеко до дома, успокоил он меня. Я чувствовал, как его сила смешивается с моей по мере того как мы, прихрамывая, двигались вперед.

Был почти полдень, когда я остановился у дверей кабинета Верити. Моя рука была тщательно забинтована и скрывалась в необъятном рукаве. Рана оказалась не такой серьезной, но болезненной. Укус между плечом и шеей скрыть было не так просто. Там у меня был вырван кусок плоти, и рана сильно кровоточила. Когда я разглядел ее в зеркало прошлой ночью, мне чуть не стало плохо. После обработки кровотечение усилилось: из меня был вырван целый кусок. Что ж, если бы Ночной Волк не вмешался, еще большая часть меня осталась бы в этой пасти. Не могу объяснить, какой омерзительной мне показалась эта мысль. Я ухитрился прикрыть рану, но это получилось не очень-то хорошо. Я подтянул рубашку повыше и закрепил ее, чтобы скрыть повязку. Она давила на рану, но закрывала ее. Я с опаской постучался в дверь и откашливался, когда она открылась.

Чарим сказал мне, что Верити нет. В глазах его была глубокая тревога. Я попытался не заметить этого.

— Он не может оставить верфи, да?

Чарим покачал головой.

— Нет. Он наверху, в башне, — коротко сказал старый слуга. Я повернулся, и Чарим медленно закрыл дверь.

Что ж, Кетриккен говорила мне то же самое. Я пытался забыть эту часть нашего разговора. Ужас охватил меня, когда я увидел ступени башни. У Верити не было никакой причины подниматься туда. Из этой башни он работал Скиллом летом, когда погода была хорошей и пираты совершали набеги на наши берега. Не было никакой причины ходить туда зимой, особенно когда завывает ветер и идет снег, как сегодня. Никакой причины, кроме ужасной привлекательности самого Скилла.

Я чувствовал этот соблазн, напомнил я себе, сжав зубы и начав долгий путь наверх. Я знал некоторое время хмельную эйфорию Скилла. Как сгусток давно прошедшей боли, всплыли в моей памяти слова мастера Скилла Галена: «Если вы слабы, — угрожал он нам, — если вам не хватает сосредоточенности и дисциплины, если вы потакаете себе и стремитесь к удовольствию, вы не овладеете Скиллом. Это Скилл овладеет вами. Отказывайтесь от любых удовольствий; отвергайте все слабости, соблазняющие вас. Тогда, когда вы станете твердыми как сталь, вы, возможно, будете готовы встретить соблазн Скилла и отвернуться от него. Если вы поддадитесь этому соблазну, вы превратитесь в огромного младенца, бездумного и всеми презираемого». Потом он давал нам уроки лишений и наказаний, превосходивших все пределы разумного. Тем не менее когда я встретился с радостью Скилла, она не показалась мне тем мишурным удовольствием, о котором говорил Гален. Скорее это было то же волнение крови и биение сердца, которое иногда рождала во мне музыка, или внезапный полет яркого фазана в осеннем лесу, или даже удовольствие от того, как лошадь безукоризненно выполняет трудный прыжок. То мгновение, когда все вокруг приходит в равновесие и все части целого сочетаются друг с другом, так же великолепно, как полет птиц, которые кружатся на лету. Скилл дает это человеку, но не на мгновение. Это продолжается столько времени, сколько человек может выдержать, и это ощущение становится сильнее и чище по мере того, как Скилл овладевает человеком. По крайней мере, так я думал. Мои собственные способности к Скиллу были навсегда повреждены в схватке воли с Галеном. Мысленные защитные стены, которые я возвел, были таковы, что даже человек со столь сильным Скиллом, как у Верити, не всегда мог достать меня. Моя собственная способность дотягиваться до сознания других людей стала непостоянной, робкой и капризной, как пугливая лошадь.

Я остановился у двери Верити. Я глубоко вздохнул, потом медленно выдохнул, чтобы не позволять мрачному настроению овладеть мной. Все это было сделано, и много времени прошло с тех пор. Нет никакого смысла возвращаться к этому. По старой привычке я вошел не постучав, чтобы шум не помешал сосредоточенности Верити. Он не должен был работать Скиллом. Но он делал это. Ставни на окнах были открыты, и он выглядывал из окна. Снег кружился по комнате, садясь на темные волосы, темно-синюю рубашку и камзол. Принц глубоко и ровно дышал. Это одновременно был ритм глубоко спящего человека и бегуна, пытающегося восстановить дыхание. Он, по-видимому, не заметил меня.

— Принц Верити? — сказал я тихо.

Он повернулся ко мне, и его взгляд был как жар, как свет, как ветер мне в лицо. Он с такой силой обратил свой Скилл на меня, что я начал терять себя. Его сознание вошло в меня так, что почти не осталось места для меня самого. Мгновение я утопал в Верити, а потом он исчез, выйдя так стремительно, что я остался трепещущим и задыхающимся, как рыба, выброшенная высокой волной на берег. Он шагнул ко мне, подхватил меня под локоть и удержал на ногах.

— Прости, — извинился он, — я не ожидал твоего прихода. Ты испугал меня.