– Ты это… Не сумлевайся, Алексей… Я сгожусь! Даром что ли двадцать пять годков государю отдал, в рекрутах оттрубил?

Такого поворота разговора я не ожидал! Вот тебе и Митрич! Но мне, определённо, этот нежданный вираж понравился.

– Ба! Да ты, выходит, Аника-воин!

– Не Аника, а Никола… Николаем меня нарекли. Это потом уж в старики списали – Митрич, Митрич…

– Вот и лады – Никола так Никола. Выходит, не от сохи ты, а напротив – недавно к сохе возвернулся?

– Да в аккурат на Илью шесть годков будет… Как пришёл. Сразу почти свадьбу справил с моей Агрипинушкой. Дом поставил. Хозяйство выправил. С жиру не бесимся, но и шти пустые не хлебаем. После свадьбы, чин по чину, следующим годом первенец Мишутка появился. А через год – Дашенька…

В уголках глаз заблестела влага. Начала набухать. Голос задрожал.

– Стоп! – прикрикнул я. – Осадков на сегодня не обещали, только пасмурно. Стало быть, старина, ты и с ружьишком управляться обучен?

– Обижаешь… И ружейный бой освоил. И штыковой. Да у меня, ежели хошь знать…

– Хочу! – я дружески похлопал его по плечу. – Всё хочу знать, Митрич. Говори, что там у тебя?

– Два ранения у меня имеются. От пули и от осколка. Господь хранил, ни разу кость не задета. А вот в лазарете повалялся.

Я по-новому взглянул на Митрича. Представил… Это ведь – забрали в рекруты несмышлёным юнцом и, считай, полжизни пылил по всем дорогам в качестве «пушечного мяса». Надо понимать – все эти бесконечные двадцать пять лет он мечтал о своём доме и о семье. Мечтал и даже сам не верил до конца, что сбудется. Как не верил и в то, что просто выживет, что пуля – дура… А когда неожиданно, в одночасье, всё получилось – зажил торопливо и суеверно. Пуще всего – отгоняя прочь все былые воспоминания и умения. За ненадобностью в мирной жизни…

Слово за слово – Митрич разговорился, и мои мысли подтвердились почти полностью. Он рассказал мне, что, вернувшись в своё родное Забродье, старался больше ни с кем не воевать – ни словесно, ни на кулаках. Терпел. Молчал в бороду. А если Агрипина ворчала на его «терпимость» – виновато глядел в глаза суженой, скрежетал зубами и уходил с головой в работу по хозяйству. Благо, работы было – невпроворот!

Навоевался! И суеверно полагал: только начни, только оживи в себе былого рекрута и солдата – и накренится бережно созданный мир, даст течь. Потому и стал Митрич всего опасаться, пугаясь не обстоятельств и людей, а пуще всего боясь, как бы не поднялся в полный рост – «в ружьё-ё-о!» – тот прежний, молодой Никола, отчество которого тогда мало кто и знал.

Когда началась война с французами – ёкнуло сердчишко Митрича. Почуяло: ой, не получится на сей раз в сторонке отсидеться! И, по-первах, ещё более старательно не принимал он участия в общих разговорах о том, что же их всех ждёт. Молчал да хмыкал в бороду. А коль уж сильно кто цеплял – ответ был один: «Да что вы раскудахтались равно несушки?! Нешто государь позволит супостату русску землю топтать? Не дойдут они до Смоленска – раньше ноги протянут!»

Не протянули. ДОШЛИ! Такое началось! И пуще прежнего стал бояться Митрич. Ох, не сегодня-завтра воскреснет добрый молодец Никола. Как есть – удалец сказочный, – сбросит свою лягушачью (то бишь – «митричеву») кожу и ринется воевать за родимую сторонку. И чёрт тогда уже с ним, с этим уютом! А как же семья-то?! Порешат же супостаты домашних! Как пить дать – порешат, едва прознают, что подался мужик в партизаны! Не-е-ет… Не для того семьёй обзаводился. Решил сидеть до последнего, язык за зубами прятать, а там, бог даст, во что-нибудь, глядишь, и сложится.

Потому и рвал уже три дня напролёт, с момента вторжения, шапку перед оккупантами. Кланялся в три погибели, всё больше и больше понимая, – не выдержит. Уже знал, что вот-вот грядёт настоящая погибель… Что уже ворочается в нём Никола-воин. Осталось лишь ему команду какую услыхать да гаркнуть в ответ: «Есть!»

Я пристально всмотрелся в лицо Митрича, вводя его этим в совершенное беспокойство.

– А теперь, Митрич, внимательно слушай кажное слово да вникай. Сейчас у тебя, дядя, волосья на голове подымутся, а на мудях распрямятся…

Митрич ссутулился, постепенно втягивая голову в плечи. Глаза стали напряжённо округляться. Ни дать, ни взять – душа на Страшном Суде! Вся в ожидании пугающих вестей.

– Так вот, – я, не подыскав щадящих слов, оставил эту пустую затею; говорить, так без обиняков. – Нету никаких партизан, Митрич.

– Как это?.. – почти прошептал он.

– Как-как… каком кверху… мать их за ногу два дня лесом! Нет их, понимаешь? Некуда нам идти. Не-ку-да!

– Да как же… Свояченник Прохор сказывал… Самочинно видал…

– Прохор может и видел. Только где он сам теперича? Ты мне лучше попробуй растолковать – куда твоё Забродье подевалось? Кто его умыкнул? Понятное дело – на Руси издавна воровали, но не до такой же степени.

Услыхав о родной деревне, Митрич осунулся.

– Шут его знает, Алексей… Всё равно что в сказке.

– В сказке… Вышел ты из сказочного возраста, Митрич. Скажи, могли такое люди сделать? То-то… не могли. А может, перед боженькой твоя деревня провинилась? Как Содом с Гоморрой… Ну-ка, батя, кайся, какие такие смертные грехи вы там за долгие годы накопили, что даже Господь не выдержал? Хотя всем прочим цельную жизнь только сулит расправу. Вас же взял да и стёр с лица земли всем скопом… И тебе бы тоже досталось, если бы в то время по окрестностям не шарился.