Академик Мастодонтов-Рапальский, которого старший куда пошлют уже успел очаровать раньше, смотрел ему прямехонько в рот, пока из этого рта вылетали все новые и новые бейты — от первого до последнего. Академик Короглы еще не догадывался, что за этим грибком-боровичком кроется сила, способная и мертвого из могилы поднять, поэтому лишь ошалело хлопал глазами.

— Эту газель Бабур написал размером хазадж-и мусаман-и ахраб, — сказал Иона Исаевич, немного приходя в себя, но еще не ведая, что с грибком-боровичком тягаться — как с лихой бедою. — В первом бейте слова-антонимы «день» и «ночь» сообщают антитетичность выражения…

— Эге ж, Иона Исаевич, — не очень вежливо перебил его старший куда пошлют, которому до сего дня не выпадало еще так близко общаться с академиками в коровнике. — А уже в пятом бейте, который завершает газель, Бабур выразил антитезу словами-антонимами «твой плач» и «смех»…

Сбитый с толку Короглы (язычок его, видать, любил вскочить, перескочить и хвостика не замочить) быстро заговорил про ряд семантических противопоставлений в этой газели, о том, что они свойственны для многих дуалистических мифологий, характерных для архаических периодов развития общественных структур. А Хома (с великой уверенностью в том, что и на панихиде был, и в кадило дул) не остался в долгу перед академиком: быстро заговорил о бинарной логике мышления на основе тотемических представлений, о руническом письме, о парных антитетичных словосочетаниях ради стилистического приема.

Слушая тонкие, квалифицированные рассуждения старшего куда пошлют о первом бейте пятой газели Бабура из его парижской рукописи Дивана, ссылки на авторитетные имена Алишера Навои, Самойловича, Благова, Мелетинского, Золотарева и других, академик Иона Исаевич то синел, то зеленел, охваченный неожиданной завистью и страстным желанием, чтобы грибок-боровичок в подтверждение своих мыслей сослался и на его имя. Но Хома не спешил ссылаться на имя Короглы, с которым он вел ученую беседу в яблоневском коровнике, не пытался даже стать с ним на одну доску, а упрямо подчеркивал свою большую осведомленность, более широкую эрудицию.

Наверное, этот турнир двух любомудров продолжался бы еще долго, да только в коровнике появилась хмурая фигура зоотехника Трофима Невечери.

— А чего это вы, хлопцы, сгрудились, будто хлебы в печи? — спросил зоотехник Невечеря. — А чего это вы тары-бары разводите, тогда как свиньи забрались в репу? А чего это вы пихаете работу, как слепой торбу? В академиях своих на одно слово будете отвечать сотней, а тут работать надо. Ишь какие собрались: даже Хома из-за вас лишился ума, а ведь на нем вся ферма держалась. Да вы, вижу, такие славные шефы, что если бы выглянули в окно, то яблоневские собаки три дня брехали б на него!

Мастодонтов-Рапальский быстренько за вилы ухватился, Иона Исаевич побежал за сеном, а для Хомы тоже работа нашлась: осуществляя общее руководство академиками, он то руки засовывал в карманы, то поплевывал сквозь зубы.

Слава о грибке-боровичке, который умом и эрудицией превзошел Мастодонтова-Рапальского и Короглы (хоть они были специалистами и в различных областях науки) быстро распространилась среди приехавших шефов. Очевидно, эти слухи разносил не столько Короглы, которого публично опозорили, сколько Мастодонтов-Рапальский, который нашел себе достойного собеседника в благословенной Яблоневке. И когда заморенный грибок-боровичок, управившись со скотиной, вышел из фермы на колхозное подворье, тут уже его поджидала заинтересованная толпа самых выдающихся умов столицы.

Академики смотрели на старшего куда пошлют так, будто нашли пятак, и крутят его так и сяк, не зная, как поделить этот пятак. В их группе золотоглазый Иона Исаевич походил на рыжую мышь. Мастодонтов-Рапальский хорохорился, и глаза его играли, словно два осенних задиристых петушка. Кое-кто морщился так, будто в позапрошлый год весь вымок насквозь, кое-кто сутулился, словно в детстве обморозился, как утка на льду, кое-кто глядел насупленно, будто ему прямо с утра на заседании какого-то ученого совета утерли нос. Грибок-боровичок веселым гоголем оглядел оторопевшую компанию академиков и сразу почувствовал их глубокое недоверие к себе — такое глубокое, что жабе по око.

— Чего вы, хлопцы, смотрите как ошпаренные? — искренне поинтересовался Хома. — Не можете никак набрести на свою стежку?

А поскольку академики онемели от радости, впервые так близко увидев старшего куда пошлют, он взял нить беседы в свои руки, стал их подбадривать:

— Ей-богу, вот вам крест! Как сироты, на каких свет стоит, ибо они лишь рождаются, но не умирают. Как сироты, что и горбатые, и брюхатые, а едят как богатые. Не горюйте, хлопцы, потому как от каждой яблоневской хаты по нитке — вот уже одной сиротине и сорочка, а когда сорочка белая, вот тебе, сиротине, и пасха!