Яблоневке всякое приходилось терпеть на долгом своем веку — и впроголодь жить во времена крепостного права, и ремешок затягивать потуже перед революцией, и последним куском хлеба делиться во времена оккупации. Но чтобы на старшего куда пошлют глядя, голодать и пропадать так, как это порой бывает, когда из-за одной паршивой овцы вся отара пропадает?!

Голодая, каждый лечился от какой-то болезни, но если бы у любого яблоневца или яблоневки спросили, от какой именно болезни они лечатся, то никто не ответил бы с уверенностью. Потому что и сами не ведали, от настоящей болезни лечатся или только воображаемой. Зато за это время разошлось по селу множество всяких слухов. Будто такой-то, голодая, лечится от болезни Кофуса, то есть от поздней амавротической идиотии, которая обнаружилась у человека в том возрасте, в каком и подобает, а именно — в зрелом, и будто бы симптомы выдают амавротическую идиотию с головой, потому что отмечен пигментный ретинит с атрофией зрительных нервов, органический психосиндром, прогрессирующая деменция. А будто бы такой-то, голодая, хочет полечиться от синдрома де Ланге, то есть умственной недоразвитости, видите ли, он и родился преждевременно, и худенький, и голенький, и на замурзанном лице брови срослись, и ушки улеглись, словно у тех зайчиков, что спрятались и лапки сложили…

Подозревая друг друга во всяческих смертных болезнях, конечно, называли и имена, правда, не в глаза, а за глаза. К слову, у долгожителя Гапличка подозревали синдром Марчиафава — Биньями, причем подозревал не кто-нибудь, а дед Бенеря, и его подозрения выражались в форме приблизительно такого внутреннего монолога. Эге ж, размышлял дед Бенеря, пускай себе долгожитель Гапличек притворяется, что он бывает и тут и дома, и все у него дома, а на самом деле он таки бемул, а если не бемул, то зачем ему скрывать свою алкогольную энцефалопатию! Энцефалопатия у него не маленькая, а большая, только, может, немного уменьшилась. А от яблоневских сорок доводилось слышать, что у долгожителя Гапличка развивается деменция, черт был побрал ту деменцию… Еще мне снилось, что у нашего долгожителя происходит деградация личности, его преследуют апатия и депрессия, так что он порой со своей паршивой головой да в тын прямехонько лезет, того и гляди, упрется в тын, как свинья в брюкву. А разве не бывает у него слуховых и зрительных галлюцинаций? Иногда ему видятся в разных краях Яблоневки ангельские волоса на чертовых головах, маслом умащенные, или же коты, которые играются с мышами, или же те, что без мыла в душу лезут. А порой ему чудятся голоса, будто трубы небесные архангельские. А еще, видать, у долгожителя не все ладно с неврологией: тремор рук такой, что с этим тремором он таки старший, а не младший, дизартрия такая, что про эту дизартрию в добрый час можно сказать, а в лихой лучше промолчать; двигательные нарушения такие, что и не знает человек, радоваться ему или печалиться; гиперрефлексия такая, что большему больше и не надо; ресничные реакции настолько уменьшились, что хоть состригай ресницы. Наконец, долгожителя Гапличка ожидает такое помрачение рассудка, что он и не поймет: то ли сначала надо отмерять, а потом уже отрезать, то ли сначала поискать, где глубже, а уже потом, где лучше. А еще славного односельчанина ожидает псевдопаралич, так что он не сможет и на четвереньках споткнуться, даже если станет конем…

Так или приблизительно так ставил дед Бенеря диагноз долгожителю Гапличку, и при этом безбожно смешивал стили (то есть к высокому яблоневскому разговорному стилю добавлял грубую и низкую медицинскую терминологию), так что не осуждайте его, необразованного: видать, померещилось ему, что терминология эта с маком — вот и захотел отведать!

Вот так лечились в селе голоданием от всяких болячек, которые то ли были, то ли нет, на которые надеялись или и не надеялись, и это лечение было поставлено так здорово, что постепенно исчезали у яблоневцев не только те болячки, которые они имели, а и те, каких они не имели и каких они только остерегались. А поэтому только остолоп не понял бы вот такой разговор двух сельских молодиц, что встретились у криницы и мило беседуют:

— Как ты славно похудела, Галя, ну прямо кикимора кикиморой, если бы попалась мне ночью — в глазах потемнело бы с перепугу! Ну такая ладная, будто подкованное порося, ну такая цыпа, словно червивая репа!

— А ты, Одарка, похудела еще больше, чем я. Где-то набралась этих пятен на лице и стала будто сорочье яйцо. Такая ты гладкая, что послушай только, как псы на тебя гавкают. Ну такая пригожая, как свинья в дождь, ну прямо образина, побей тебя гром. Не поможет ни мыло, ни вода, когда такая красота.

— Ты уже, Галя, так выголодалась, что аж зубы проела!

— А ты, Одарка, выголодалась так, что смотрю вот на тебя и думаю: «Одна мать тебя родила, одну и смерть дала».

— А какими болезнями, Галя, голодая, ты не заболела? Признайся как на духу.

— Почему бы и не признаться, Одарка? Не заболела синдромом Пика, вот!

— Значит, не видела сквозь стены и не видишь?

— Эге ж, как не видела сквозь стены, так и не вижу, знать, голодание помогло. А ты какой болячкой не заболела, если не секрет?

— А у меня как не было галлюциноидов Попова, так и нет!

— А ты часом не из тех, что если не сбрехнут, то и не вздохнут?

— Одарка, пес бы тебя слушал, если не веришь. А я правду говорю, что у меня не было и нет галлюциноидов Попова! Как не слышала своих мыслей, которые бы в голове звучали, так и не слышу. И чужих мыслей не слышу — значит, хорошо помогло голодание.

— А я, Галя, и дальше буду голодать, чтобы, сохрани господь, миловал меня симптом Раншбурга!

— А я, Одарка, буду голодать, чтобы миловали меня стереогностические галлюцинации Равкина!

Разойдутся женщины с ведрами от криницы, а хитрая Галя подумает: «Эге, так я тебе всю правду и скажу. Черта с два признаюсь, что я голодаю и от других болячек, каких не имела и заиметь не хочу, а именно: боюсь больной лежать и без памяти хлеб жевать, боюсь среди лета на льду растянуться, боюсь быть такою щедрой, чтоб даже за копейкой убиваться, а еще боюсь расстараться на синдром Жиль де ла Туретта, то есть не хочу, чтобы у меня дрожали лицо и тело, вращались глаза, морщился нос, крутилась голова, дергались плечи!» А не менее хитрая Одарка, идя с ведром от криницы, тоже лукаво думала: «Я — не та Одарка, что ни богу свечка, ни черту кочерга, зачем мне признаваться в том, что, может, я не хочу быть той распустехой, что пока принарядится, то бояре и мед выпьют, что не хочу быть лежачим камнем, под который и вода не течет, не хочу быть той раззявой, что на базар ходила и зевак ловила, а с базара пришла, то аж двух принесла, а еще не хочу навязчивых ламентаций, то есть симптома Турсо, когда вдруг попаду в больницу и буду по сто раз на день одними и теми же словами рассказывать врачу, что у меня не болит то, что никогда и не болело!..»

Когда Яблоневка голодала, у нее пропал голос. Вот еще недавно пела и беседовала, выступала с трибуны и шептала в саду, смеялась и грустила, для всякого настроения был у нее свой голос, чистый и мелодичный, а тут вдруг пропал этот голос. И какие только истории не случались из-за этого, как говорится, двести — да не в одном месте! Скажем, председатель колхоза Дым рано утром в конторе раздает наряды своим бригадирам, а голоса у человека нет — весь вышел. Но бригадиры такие бестии, что понимают свое начальство без голоса — только по мимике лица. А когда бригадиры уже сами распределяют на работу своих подчиненных, то их голосов тоже не слыхать, но рядовые колхозники понимают указания и мгновенно бросаются их выполнять. Чудо, да и только. Потому что учителя в школе ведут уроки без голосов, а дети все равно усваивают их лекции, да так глубоко и славно, что, отвечая усвоенный материал без слов, получают только отличные оценки за свои высокие знания. Буфетчица Настя в яблоневской чайной понятливо обслуживает свою постоянную клиентуру, у которой сел голос, потому что понимает клиентуру без единого звука, лишь по скуповатым красноречивым жестам. Самогонщица Вивдя Оберемок полдня ругалась со своей соседкой из-за кур, которые роются в грядках, у обоих молодиц сели голоса, но, видно, никогда еще они так не выговаривались и не оскорбляли друг друга, как теперь, без голосов! А как Мартоха, копаясь на огороде, напевала без голоса — ну так тебе чисто и задушевно, что вся Яблоневка слушала зачарованно и хвалила.