Образы Каспиана промелькнули в голове в одном из самых ярких воспоминаний. Я вспомнила, как он взял меня, если это можно назвать взятием. Я предложила ему себя, я знала это. А он лишь принял. Эта часть вернулась ко мне ясно, как день.

Он не был нежным. Не было никаких ухаживаний, уговоров или вопросов, все ли со мной в порядке. Он трахал меня, дико и яростно, как будто был полон решимости оставить свой след в моей душе. Впрочем, я и не ожидала от него меньшего. Каспиан всегда казался мне далеким и опасным, но в то же время он чувствовал себя в безопасности. Я знала, что с ним я защищена — от всего, кроме него. Он не заставлял меня чувствовать себя нежной или хрупкой, он заставлял меня чувствовать себя сильной и любимой одновременно. Мое тело пело для него. Я уже была зависима от его ощущений.

Моя девственность никогда не была тем, на чем я зацикливалась, не то, что большинство девушек, которых знала. Лирик потеряла свою несколько месяцев назад, и я жила опосредованно через нее. Я никогда не испытывала желания броситься в ту неослабевающую потребность в разрядке, о которой она всегда говорила. Я никогда не хотела жаждать чего-либо так, как она жаждала секса. В моих глазах это было помехой. Танцы были моей страстью. Это было мое будущее. Я не хотела, чтобы что-то мешало этому. Но вчера вечером, находясь в Палате, выйдя за пределы своей зоны комфорта и попав в мир, который не вращался вокруг структуры и этикета, что-то всколыхнуло внутри меня. Это пробудило ту часть меня, о которой я даже не подозревала, что она спит. Было упоительное волнение в хождении по краю запретного.

Именно таким был Каспиан.

Он был запретным.

Мой отец ненавидел его семью. Мой брат ненавидел его.

Может быть, поэтому я хотела его. Всю мою жизнь меня воспитывали, чтобы я любила респектабельные вещи, говорила правильные слова, шла по правильному пути, была идеальным ангелом. Иногда нимб становился тяжелым. Иногда мне хотелось просто снять его и отдать себя во власть тьмы. Хотела бы я сказать, что это из-за алкоголя, но это было бы ложью. Между мной и Каспианом всегда был ток. Я просто никогда не знала, что это значит, до прошлой ночи.

Я перевернулась, не веря, что найду его спящим рядом со мной, но все же чувствуя необходимость проверить. Кровать была пуста. Была только я. Что-то в этом заставило мое сердце почувствовать тяжесть. Было ли извращением задаваться вопросом, стоял ли он прошлой ночью на краю кровати и смотрел, как я сплю? И еще более извращенным было желание, чтобы он это сделал?

Я откинула плед и вылезла из кровати. Боже мой. Все мое тело болело. Мои мышцы болели так, как после того, как я часами пытаюсь исполнить идеальный пируэт. А мои женские прелести... Боже. Я протянула руку вниз и провела ладонью по своей киске, ища хоть какое-то облегчение от пульсирующей боли. Как я могла сходить в туалет без желания заплакать?

Как я вообще должна была ходить?

Где, черт возьми, мои трусики?

Голова пульсировала, а ноги с трудом удерживали мой вес, пока я кружила по кровати в поисках ванной. Я провела рукой по стене, пока не нашла выключатель. Мои ноющие мышцы чуть не вскрикнули от облегчения, когда я заметила глубокую садовую ванну в центре комнаты. С потолка над ванной свисала золотая люстра с хрустальными капельками, свисающими с каждой руки. Горячая ванна. Боже, как я хотела горячую ванну.

Я стояла перед зеркалом и рассматривала свой внешний вид.

Кроме того, что волосы были в беспорядке и на мне была только черная винтажная футболка Rolling Stones, я не выглядела иначе, чем вчера вечером, но чувствовала себя так, словно преобразилась. Я провела пальцами по своим длинным каштановым волосам, вспоминая, как пальцы Каспиана обвивали их, как он дергал и тянул, растягивая и наполняя меня, пока слезы не покатились по щекам. Должно быть, со мной было что-то серьезно не так, раз я хотела его так, как хотела, но я не могла заставить себя не хотеть его, не желать, чтобы он вошел в эту дверь прямо сейчас и снова разорвал меня.

Воздух изменился, и на мгновение я подумала, что он действительно может это сделать, но, но когда вернулась в комнату, там никого не было, только белый сервировочный поднос на кровати.

Моя одежда была аккуратно сложена на большом стуле. На белом подносе красовались яркие пятна — миска со свежими фруктами, чашка кофе, стакан апельсинового сока, два маленьких прозрачных пластиковых стаканчика — один с двумя таблетками внутри, которые я сразу же распознала как Адвил, а другой — с одной таблеткой, которую никогда раньше не видела, но предположила, что это от боли между ног. Рядом с фруктами лежала нераспечатанная зубная щетка и записка, написанная четким, аккуратным почерком.

Прими таблетки. Все три.

И внизу: Помни, маленькая проказница, твоя душа теперь принадлежит мне.

Он оставил поднос.

Почему?

Зачем Каспиан потратил время на поднос и записку, даже прислал мне зубную щетку, если собирался просто игнорировать?

Я проглотила таблетки, запив их апельсиновым соком, но оставила в покое фрукты и кофе. Затем взяла зубную щетку и свою одежду — за исключением корсета, потому что эту футболку я оставила себе — и отправилась в ванную, размышляя о том, чтобы понежиться в этой ванне.