Шрифт:
— Еще сохранились “теневые люди”, и я думаю, что главный здесь не Барковский и не Потанин. Потанин — такой “мальчик”… — со смаком выговаривая слово “мальчик”, сказала Татьяна.
— Он произвел на меня впечатление встревоженного, крайне испуганного, нервного человека. Конечно, у него есть какие-то холуи, но он над ними поставлен. И когда следует “показать мандат” ему становится страшно. — сказал Делох.
— И что? Он производит впечатление клерка или хозяина? — спросила Таня.
— Он начинает разговаривать, как хозяин. Как Хлестаков. Да мы всех шапками закидаем! А после вопроса: “А где деньги?” плавает, держится неуверенно, значит, что-то нечисто.
— Да, мне тоже представляется, что “олигархи” — это доверенные лица, — согласилась Татьяна, — как сынок Цореса, тоже мой женишок…
— Это, Таня, как временные управители, назначаемые во время процесса обанкрочивания фирмы. Они что-то рассчитывают, что-то прячут, а потом все кончается, — сказал Делох.
— В общем, в общем, вы мне не советуете выходить ни за того, ни за этого? Так? — Татьяна с лукавинкой поглядела на профессора.
— Конечно! Они оба ничего не решают! Они оба — и Барковский, и сынок Джейкоба Цореса — ничего не значат без своих закулисных папаш! А вы, Танечка — вы достойны иной доли, вам нужен НАСТОЯЩИЙ, — и Делох выделил голосом это слово, — вам нужен настоящий мужчина, настоящий царь, не фэйк и не подделка, так что ждите своего…
— А Питер? А Питер, он настоящий? — спросила Татьяна, и лицо ее стало серьезным.
— А Питер, Танечка, он настоящий! — ответил Делох. — И я хочу выпить с вами за его здоровье и еще хочу на вашей свадьбе выпить…
И часы на камине пробили четыре утра… “Как они там, в Занаду?” — подумала Татьяна…
Часть вторая
Вавилонские врата
Никита Захаржевский
Замок Мак-Рэшли, Хайлэндз, Шотландия
1997
Когда к нему вернулось сознание и Никита слегка приоткрыл глаза, он обнаружил, что находится в незнакомой ему комнате и лежит на кровати…
Никита тут же снова зажмурил глаза. Наверное, лучше, если он еще немного побудет спящим… Пусть те, кто уложил его в эту кровать, думают, что он еще не пришел в себя, и тем самым дадут Никите время обдумать свое положение.
“И где я? Идея? Идея нахожуся?” — припомнил Никита фразу из старинного, времен Аркадия Райкина, анекдота. Ну, раз уж чувство юмора ему не изменяет, значит, еще не все потеряно, — решил он про себя.
А и правда! Где это он? Последнее, что помнилось, это пьяная компания в клубе “Рэт-Бэт-Блу” что в Белгрэвиа…
Самый пристойный гей-клуб во всем Лондоне, между прочим! По крайней мере, так его отрекомендовали в рисепшн отеля “Маджестик”, что на Кромвель-роуд…
Довольно известная группа играла превосходный ритм-энд-блюз в стиле того Алексиса Корнера, что происходил из самого начала пятидесятых годов. И даже губная гармошка в руках и губах нынешнего вызывающе юного мулата с дюжиной тонких косичек, что был кем-то вроде пэйс-мэйкера, звучала совсем как в руках и губах старика Цирил Дэвиса…
Синий дым стелился пластами. Как перистые облака в горах Гималаев.
Гибкий педик вил свое порочное тело вокруг стриптизерского шеста…
Никита пил свое пиво и болтал с какими-то американцами в черных кожаных фуражках… Как раз им про их фуражки и говорил, де, кабы были они последовательны в своем антиобщественном замахе, то надо было бы идти до конца и прилепить на околыши мертвую голову, а по-над ней — раскинувшего прямые остренькие крылышки орла с венком в когтях…
Американцы вроде как не сразу врубились.
То ли английский у Никиты был недостаточно бегл и лексики у него недоставало, чтобы адекватно выразить тонкую мысль во всей палитре нюансов… то ли американцы были тупыми и пьяными.
Однако, сидеть за столом в шапках, как говорила их домработница Паша, значило для русского человека только одно — в шапках за столом сидят только басурмане.
А теперь вот еще и американские педики, что, по всей видимости, одно и то же!
— Пидорасы вы, вот вы кто, — по-русски говорил Никита американцам.
А те скалились и гоготали, ничего не понимая.
А потом на выходе из клуба кто-то дал ему по голове.
Чем-то тяжелым.
И он еще не сразу потерял сознание.
Он помнил, как его засовывали в багажник.
Кулем.
Тяжелым кулем.
И как бывает в детских кошмарных снах — хочешь закричать, а язык тебя не слушается, и хочешь побежать, а ноги и не бегут!..
Кто-то вошел.
Кто-то так тихо вошел, почти неслышно, но Никита почувствовал.
— Уже не спим? Уже проснулись и притворяемся, мистер Захаржевский! — чисто по-русски сказал чей-то голос.