Но ночью… Он оценил. Он по достоинству оценил это окно без штор. С его луною в полнеба. С темно-серыми облаками, несущимися вдаль, как наши грехи несутся в ад, унося последние частицы нашего живого бессмертия.

У нее в постели он помнил не сколько саму — мягкую, послушную и желанную Алиску — сколько ее окно.

На шестую или на седьмую неделю великого Ванькиного пьянства снова приехали ребята от Левы Брюшного. Били бейсбольными битами. Как и обещали.

Ванька попал в дежурную больницу. На отделение травматологии.

Но чувство юмора не изменило, хоть и больно было смеяться, каждое сотрясение организма электрическим током отзывалось в четырех сломанных ребрах.

Ванька не мог удержаться от смеха, когда вспоминал эпизод из гайдаевской “Бриллиантовой руки”, где Лелик говорил: “Не беспокойся, Козлодоев, я буду бить аккуратно, но сильно…”

Эх! До чего же аккуратно бьют ребята Левы Брюшного…

Вот кабы наши бандиты еще умели бы так же аккуратно писать стихи и изобретать компьютеры! Цены бы не было русскому народу!

Париж

1997

Константин Сергеевич Асуров не долго пялил свое глупое лицо в бокал глупого немецкого пива… Ему все же удалось выйти из оцепенения и взять-таки себя в руки. И более того, может, впервые за много лет ему удалось трезво и адекватно оценить происходящее, а вернее — оценить свое место в создавшейся ситуации.

Итак, козыри вдруг перешли из его рук в руки противника… Или, правильнее сказать, пока еще не противника, но партнера. И Нюточка в одночасье выросла из ведомого звена в ведущее, предлагая ему — Косте Асурову — сыграть на совершенно иных условиях.

Ну и что? И что он потерял и что он приобрел?

Во-первых, все еще не так страшно. Он, Костя Асуров, еще вполне может из дела выскочить, убежать и спрятаться. Но тогда он уже навсегда останется бедняком Костей Асуровым, парижским туалетным работником, чья незавидная участь — радоваться пятидесятифранковой подачке и сглатывать слюну зависти при виде более удачливых мосье и мусью, которые из дорогих баров и клубов тащат в свои роскошные апартаменты в пятнадцатом округе самых дорогих телок, везя их на флэт в дорогущих автомобилях…

А если вписаться в дело, как предлагает ему эта нахалка Нюточка, девочка-припевочка, которую, попадись ему в Советском Союзе конца семидесятых или начала восьмидесятых, он бы в бараний рог скрутил! “Итак, что мы имеем с гуся?” — сам себя спросил Костя Асуров, допивая свое пиво. С гуся мы имеем жир… То есть, нам надо получить с жирного гуся частицу его подкожных сбережений. И тут в этой части операции все в общем-то остается по-прежнему.

Меняется только исполнительская часть. Теперь вместо того, чтобы сидеть в кустах, замаскировавшись под люстру, как в анекдоте про Штирлица, ему, Косте Асурову, самому предстоит ехать на переговоры с боевиками Мамедова и подставлять под их вполне реальные стволы свою драгоценнейшую шкуру. Шкурку. Шкурочку… А те ведь и продырявить реально могут.

И как хорошо было придумано сперва. Нюточка бы поехала на стрелку с людьми Мамедова, сострючила бы бабки, а случись пиф-паф, то шкурку бы попортили не ему, Косте Асурову, а ей — молодой нахалке.

Неожиданно Костя Асуров улыбнулся собственным мыслям. Он вдруг вспомнил куплеты Премьер-министра из телевизионного водевиля “Обыкновенное чудо”, который впервые показали на Новый тысяча девятьсот семьдесят девятый… Куплеты были немудреные, но в блестящем исполнении Андрея Миронова приобретали глубокий смысл…

Смешно! И ему, Косте Асурову, жить хочется. Так что если надо будет, и в эту милую девушку пальнут пару раз, то ему, Асурову, не жаль будет.

Он, как и положено сотруднику органов, постарался выжать из себя человеколюбие вообще и сентиментальность в частности. Холодный ум, чистые руки, горячее сердце! Или лучше — холодное сердце, горячие, жадные до баб и денег руки и чистый, незамутненный разум! Так-то вернее.

И Асуров решил переподставить Нюточку. Перепродать. Раз она со своим неизвестным корешком решила подставить Асурова, то Асуров, не будь дурак, подставит Нюточку. Это еще надо поглядеть — у кого ума побольше да хитрости!

Асуров допил пиво и отправился в отель — “писать оперу”, про всех вообще и про Нюточку в частности, потому как “опер” велел все и вся подробно прописывать.

Константин Сергеевич был разумным и рациональным человеком. Поэтому он решил, что не следует ему ехать в Россию, и тем более в столицу Татарстана город Казань. Для того, чтобы известить бывшего коллегу по Комитету и нынешнего нефтяного магната господина Мамедова о кознях некоей нахальной девчонки, известить нынешнего вице-премьера правительства Татарстана о готовящемся против его сына заговоре — не нужно было ехать в Казань. Достаточно было написать письмо.