Шовкуненко понимал, что передвижки скоро не станет. Но как скоро, когда придет это время?

Пасторино вел себя странно. Нервничал. Ездил, не посвящая в свои поездки даже Зинаиду. Уезжал один на три-четыре дня. Его поведение говорило о близком конце. А «Цирк на колесах» по-прежнему передвигался дальше. Его устанавливали, играли спектакли. Артистов теперь поддерживала уверенность в близости краха. Однако, когда крах наступил в виде маленькой, короткой телеграммы, что принес фининспектор, все растерялись.

«Пасторино снят, просьба задержаться. Выехала комиссия — Главное управление цирков» — гласила телеграмма.

И сразу сколько надежд всколыхнула она! Люди не расходились. Все одиннадцать сидели в коробе, в круглую дыру которого заглядывало небо. Ветер. Ночь теплая, с сердитым кипящим за балаганом морем. Этот морской рокот бил в стенки балагана, заставлял дрожать его некрепкие, сопревшие доски. Без купола, точно его лишили паруса, короб был похож на лодку, обреченную на гибель. Море простое и море жизни, казалось, стирали его с лица земли. Крушение Пасторино! Оно ощущалось прежде всего в людях: все стали сами собой. Один Пасторино сидел, тяжело дыша, согнувшись, точно его придавили, и пугливо озирался вокруг.

— Погляди, Григорий, на каплю людского моря, — Арефьев, просветленный и счастливый, дышал легко и был бодр. — Только одиннадцать, а как четко выражено все, что есть хорошего и плохого в людях: свой подлец, просто люди и герои.

Последние часы вместе! Люди знали это и перестали тяготиться друг другом. Пасторино, забыв о жене и ребенке, растерянно, плаксиво жался к Евдокии.

— Евдокия! — почти беззвучно произносил он. А она, презрительно сторонясь его, говорила Филиппу:

— Уйдем отсюда. Нам-то что… Чего липнешь, поди от меня, — оттолкнула она Пасторино, ловко подхватила Филиппа и, не спрашивая того, хочет он идти или нет, потащила его к выходу, грозно крича: — Уйдем! Пусть их, нас это не касается!

— Первая крыса! — констатировал Арефьев.

— Отстань, проклятый старик! Чего ты хочешь, чему ты радуешься? Сам ведь старье, кому ты-то будешь нужен? — истерично выкрикивая каждое слово, Пасторино злобно вцепился в Арефьева. Старик, улыбаясь, глядел на судорожные пальцы, что впились в его косоворотку.

— Кому, говоришь, нужен? Следствию…

— Меня судить? За что? A-а! Нет, вы только послушайте за что? Я ничего не сделал! Я — честный администратор! А-а! — пальцы разжались.

Арефьев расправил косоворотку.

Пасторино жалко метался, словно земля ему жгла пятки. К Зинаиде он не подходил. Она стояла вместе с Шишковым, рука в руке. Маленькая Катька, вздрагивая от каждого слова, сидела одна подле собаки, сидела молча. Изредка в ее глазах можно было увидеть недетский ужас — тогда собака вырастала перед ней, становясь на задние лапы, и Катька протягивала к ней руку. А когда отец упал, забился в исступленной истерике, Катька тихо встала возле него, держась за собаку. Она ничего не говорила не потому, что у нее не было своих, детских слов, которые сейчас были, конечно, никому не нужны. Катька просто боялась отца. Он, большой, плотный, ползал и бился у самых ее ног, не замечая этих двух переминающихся ног, обутых в парусиновые тупоносые туфельки.

Катька постояла, подумала, вздохнула и, вторя отцу, заплакала. Зинаида хотела подойти к ним, но Шишков крепко держал ее руку. Она смотрела на Катьку, собрав всю свою силу воли, смотрела так, что Катька, повинуясь взгляду матери, пошла к ней и, прижавшись к Зинаиде, постепенно успокаивалась.

Клава старалась не смотреть на Катьку. Девочка вызывала в ней мысли о том маленьком существе, которое скоро должно было стать вторым Костей, копией ее мужа. Неужели же это произойдет в те дни, когда у них не будет работы?

— Костенька, что же теперь-то будет с нами?

— Осядем где-нибудь. Оседлые, семейные. Я стану плотником, а ты — кондуктором.

— Почему кондуктором?

— Да так, чтоб ездить не отвыкала.

Костя шутил, пытаясь отвлечь Клаву от того, что и его волновало сейчас: лишиться работы — это значило потерять право на жизнь. А Шовкуненко, Надя, Арефьев — почему они так спокойны, почему ликующими глазами смотрят в южное вызвездившееся небо? Чего они хотят, чего ждут? Да, Костя — просто человек, быть может, этого мало, а в них есть добавка к этому определению: талант. У Нади такое выражение лица, как будто она исполняет «ласточку». А Шовкуненко отвечает ей своими чернущими, широко поставленными глазами: «Понял, понял, понял. Скоро, скоро, скоро!»

— Григорий Иванович? Правда?

— Как то, что был Пасторино с мечтой о балагане, и его уже нет…

— Я буду счастлива! — воскликнула Надя.

Пасторино от всего становилось страшно: от звонкого, переполненного радостью голоса Нади, от мудрого старика, от Шовкуненко, который, как столп, поддерживал уверенность в его гибели, даже жена не отходила теперь от Шишкова, будто так и должно быть.

А может быть, все это в порядке вещей: и нестихающий шквал на море и неутолимое желание поскорее развязаться с неизвестностью? Что же нужно делать в такие мгновения, когда волнение отнимает разум? Твердить себе и другим: «Все пройдет, все пройдет»? Но те, другие, все спокойны…